Онлайн книга «Парижский след»
|
— Вот, смотрите, тут у нас — всё семейство булочника лежит, с крестом из чугуна. Холера сердечных скосила. Да… Больно уж пекари чугун любят… а в дождь он ржавеет, но кому-то нравится, — бормотал он. — А вон — мастер с боен, говяжьи головы резал — люди добрые скинулись на плиту… Добрый был, потроха беднякам раздавал. Нам дальше, дальше… Ваш — там, у акации. Видите знак? Вон у столбика… Номер свежий — да: один, два, четыре, восемь… я мелом вчера начертал. Они уже сворачивали меж двух рядов, как впереди, у свежей могилы, обозначенной узкой деревянной рейкой и дощечкой с цифрой 1248, показалась пара — женщина лет двадцати пяти и мужчина. Дама была в светлом ситцевом платье с турнюром. Голову украшала шляпка с узкими полями. Правильные черты лица невольно обращали на себя внимание, но ещё сильнее притягивали её глаза — большие и чёрные. Она теребила край батистовой шали и что-то тихо шептала своему спутнику. Последний показался Ардашеву человеком, враждебно настроенным ко всему миру. Тяжёлый взгляд исподлобья, скуластое лицо, тонкий упрямый рот и стянутая матово-гладкая кожа у виска. Судя по одежде — потёртый тёмный пиджак, застиранная рубаха и кепи, его карман, как и счёт в банке, были пусты. Держалась эта парочка настороженно, будто ждала неприятностей. Сторож вдруг гаркнул: — Вот она — могила Дюбуа! Вчера хоронили как безродного… Бедолага — одно слово… Пара переглянулась и зашагала прочь. А старик всё вздыхал и причитал: — Так и лежит, сердечный. Никому не нужен… На песке у изголовья могилы Ардашев вдруг увидел букетик полевых цветов, перевязанный чёрной лентой, и вдавленный огарок тонкой свечи с крошечными каплями застывшего воска. — Запомнили, месье? — спросил сторож, наклоняясь и подкладывая под столбик сухой ком глины. — Номер-то вот. Если крест захотите вкопать — столяр имеется. Он возьмёт недорого. А если каменную плиту ставить или памятник какой — это уже к марбрьеру[41]идти надоть. — Понятно, — сказал Клим тихо. — Благодарю. Он сунул старику ещё монету помельче. Тот, ощутив в руке медь, принялся благодарить. И снова запах лука и перегара ударил в лицо Ардашеву. Чуть поморщившись, он направился к воротам. Коляска ждала в тени каменного забора. Кучер, подперев щёку кулаком, дремал, но, заслышав шаги, проснулся. Экипаж тронулся и вскоре побежал по городу. Париж уже подёргивался лиловой дымкой вечера, и у горизонта небо окрасилось в сиреневые тона. По бульвару, тяжко дыша, тащил вагоны паровой трамвай кольцевой линии, срываясь на короткий свист перед остановками. Тяжёлые омнибусы и сновавшие меж ними лёгкие чёрные фиакры, похожие на скарабеев, наполняли проспект движением. Роллеты со скрежетом опустились сразу на нескольких витринах: ювелирная, табачная, обувная, винная… Последним закрылся часовщик. В витрине булочной под стеклом золотился одинокий багет, а фонарщик на углу длинным шестом разжигал один за другим газовые рожки, и они вспыхивали жёлтыми медальками в густеющем от сумерек воздухе. Клим откинулся на сиденье, поигрывая ручкой трости. Кладбищенская картина не выходила у него из головы. На первый взгляд в ней не было ничего примечательного, но при внимательном рассмотрении оказывалось, что… Неожиданно его мысли сложились в стройную и логичную мозаику, как кусочки стекла в калейдоскопе: букетик полевых цветов и огарок свечи, вдавленный у безымянной могилы, и — самое главное — время. «Ну конечно! Всё так и есть! Сегодня — одиннадцатое июля. Считая от второго числа — дня смерти Дюбуа — это девятый день, когда православные молятся о душе усопшего. Французы так не делают. У них нет ни девятого, ни сорокового дня поминок. Поминовение в этих краях иное, общенародное. Для этого есть День Всех Святых, первого ноября, и День всех усопших верных, второго. В Париже это знают все, даже мальчишки, что продают хризантемы у ворот кладбищ. Значит, тот, кто пришёл сегодня к свежей могиле и поставил свечу, сделал это не по французскому обычаю, а по русскому». |