Книга Последнее фото, страница 49 – Дмитрий Ковальски

— Вы все еще можете им стать… — тихо ответил голос.

Мастер вскочил на ноги. Огоньки на свечах задрожали.

— Достаточно! — крикнул он и хлопнул в ладоши.

— Почему?! — закричал Лаврентий Павлович. — Почему вы ее остановили?!

Он с трудом сдерживал себя, чтобы не подскочить и не врезать Мастеру в лицо.

— Мне тяжело. — Голос Мастера прозвучал иначе. В нем не было ни власти, ни надменности, как прежде. Только искренность.

— Будь по-вашему, — ответил Лаврентий Павлович, но с его решением не смирился.

В этот же момент в комнату вошел Яков и вежливо пригласил Лаврентия Павловича за собой. Тот бросил на Мастера обиженный взгляд и вышел из комнаты.

Николас не мог поверить тому, что услышал. Даже спрятавшись в шкафу, он отчетливо разобрал голоса. Два мужских — Мастер и околоточный — и один детский. Пусть часть его звука съедал металлический скрежет, но все равно довольно понятный.

Мастер выдал этот голос за дух покойной дочери Лаврентия Павловича. А значит, отныне тот попал в опасные сети. Неспроста он оборвал сеанс на важном для надзирателя месте. То был холодный расчет, чтобы вынудить его прийти снова.

Но почему Николас так отчетливо слышал их голоса, словно они были в одной и той же комнате? Еще одна загадка, над которой он обязательно подумает вечером. Николас коснулся кармана пиджака, где лежал флакон.

Дверь в спальню открылась, и вошел Мастер. Он устало рухнул на кровать. Втянул носом воздух и громко выдохнул ртом.

— Я так больше не могу, — сказал он вслух и засунул руку под подушку.

Немного поводя рукой, он достал фарфоровую трубку, поднялся, подошел к туалетному столику и зажег свечу. Затем сел на стул, достал из верхней задвижки небольшой мешочек.

К сожалению, Николас не видел, что делает Мастер. Только мог догадываться по звукам. Но, когда комнату наполнил тягучий едкий аромат, быстро сообразил, чем тот занимается. На него опиум действовал как снотворное, поэтому Николас надеялся, что сейчас Мастер ляжет на кровать и быстро заснет. Правда, последние дни писателю не везло, да и спрятался он в самом неподходящем месте. Если только Мастер решит сменить костюм перед тем, как лечь, — Николас пропал.

Мастер откинулся на спинку стула и посмотрел вверх. Расслабляющее действие опиума постепенно окутывало тело и мысли.

— Я больше не могу! — выкрикнул Мастер.

Его голос эхом разлетелся по комнате.

— Вы слышите?! — Он с трудом поднялся на ноги. — Я! Больше! Не могу!

Он замахал в воздухе кулаком. Сделал несколько шагов и остановился в центре комнаты.

— Оставьте меня, — сказал он тише, — прошу…

Мастер упал на колени и зарыдал.

— Отпустите меня… — взмолился он, сложив перед собой руки, — я устал. Я устал видеть их глаза…

Он так и остался сидеть на полу. Его голова склонилась, а руки опустились. Он продолжил бубнить в надежде на то, что его услышат.

Наконец, когда опиум начал отступать, Мастер поднялся и, пошатываясь, сделал пару шагов. Правой рукой он коснулся груди, в том месте, где, по его мнению, было сердце, и немного помассировал.

— Продолжайте молчать… Все равно рано или поздно я буду свободен от вас.

В такие моменты Мастер знал, что смерть, как никогда, близка к нему, но был бессилен. Иногда, окутанный опиумным туманом, он грезил о легком и быстром конце. Его изъеденная бесконечной тревогой душа просилась на волю. Она пыталась пробить грудную клетку и выпорхнуть на волю. О том же мечтал и Мастер.