Книга Изгой. Пан Станислав, страница 6 – Максим Мацель

Три года каторги странным образом повлияли на Стаса. Только на галерах он понял слова отца о том, что «всякое худо и на добро наведет». Именно там Стас узрел всю бессмысленность своих прежних устремлений, желания обрести богатство и власть. Вопреки рассудку, только став рабом, он полностью избавился от забот и тревог и научился радоваться каждому новому дню. Именно на галерах он понял, как иллюзорна и нелепа погоня за славой. Он осознал, что ему нечего делить ни с плененным в бою чубатым донским казаком, ни с пучеглазым турком, проданным в рабство за долги своими же соотечественниками. Жизнь раба ничего не стоила. Готовый с ней расстаться в любой момент не то от истощения, не то от болезни или бича надсмотрщика, Стас начал ценить каждый малый глоток соленого морского воздуха, который так редко пробивал тяжкий смрад зловонного трюма с гребцами, считая его последним.

А вот хмельная радость от освобождения принесла с собой страх. Стас отдавал себе отчет, что ранее он обрел какой-то, пускай искаженный, но все-таки смысл в своем прежнем заключении. Может, потому и удалось ему выжить в этом аду. Он невольно содрогнулся, вспоминая, как не реже раза в неделю Сулейман вышвыривал за борт высохшие и почти лишенные плоти тела умерших за веслами рабов. Беззубые, скрюченные от судорог, с узловатыми воспаленными суставами, все в язвах и незаживающих струпьях от ежедневной порки – такими уходили из жизни гребцы на галерах. Выйдя из войсковой канцелярии с заветной бумагой, даровавшей ему пропуск домой, Стас растерялся. В тот момент он напоминал циркового зверя, родившегося в неволе и не знавшего свободы, и теперь жалобно скулящего и скребущего лапой землю перед распахнутой дверью клетки.

Дверь отворилась, и в тесное помещение вошел конвоир.

– А ну-ка, поднимайся, бандюга! Отведу тебя куда следует! – приказал солдат, при этот пнув Стаса тяжелым сапогом.

Советник Тайной экспедиции^[16]Михаил Иванович Репнин с недовольством поглядывал на кипу бумаг, сваленную в углу его нового кабинета в здании Минской ратуши. Вот уже две недели как Репнин пребывал в Минске. Сюда его направил с особым поручением сам обер-секретарь Тайной экспедиции Шешковский. Этот орган политического сыска был учрежден Екатериной II в первые же дни ее восхождения на российский престол. Он стал преемником снискавшей себе дурную славу Тайной канцелярии. В ведении этой всесильной конторы находились только самые важные дела, касаемые безопасности государства. Михаил Иванович служил в Московском отделении экспедиции. Все свои сорок лет советник безвыездно прожил в Москве, лишь изредка наведываясь по делам в Петербург. И тут нате! Отправил обер-секретарь к черту на кулички.

Репнину следовало обеспечить полицейский надзор в Минском воеводстве^[17]. Территория его вот-вот должна была отойти к России после завершения очередной войны с Польшей. Истинную же цель приезда – возглавить вновь создаваемое Западное отделение конторы – до поры до времени следовало держать в секрете. «На то она и тайная, экспедиция-то наша, – напутствовал Репнина обер-секретарь на прощание. – Чем позже узнают, тем лучше. Ты, Михаил Иванович, давно в экспедиции служишь. Еще совсем мальцом мне по делу Емельки Пугачёва дознание вести помогал. А после в одиночку такие дела распутывал, что не всякому по зубам. В сложном ремесле дознания опыт твой немалый. Потому верю, что справишься». Репнин вздохнул. Пока в штате числился только он сам да пара казачков с кучером, взятых им с собой для сопровождения.