Книга Тропой забытых душ, страница 184 – Лиза Уингейт

– Кому как, – отвечаю я, но напоминаю себе, что Сидни, увы, привыкла иметь дело с вещами, которые ей не по возрасту.

Ее бабушка слаба здоровьем, а мать скрывается от правосудия – она с приятелем, судя по всему, скрылись в Мексике.

– Ты говоришь совсем как Брейден и Рэйчел. Они меня даже в туалет одну не пускают. Говорят, что в судах бывают страшные люди…

Заметив, что три пожилые женщины оказались на расстоянии слышимости, Сидни закрывает рот. Она полна бахвальства, но уважает бабушку Сороку. И любит ее. Это заметно по тому, как девочка срывается с места, чтобы помочь.

– Пятьдесят семь эпизодов обвинения, – говорю я, когда мы наконец собираемся все вместе. – У Паркера и его сообщников хорошие адвокаты, но отбиться от этих обвинений им будет трудно.

– На нашей стороне Служба национальных парков. – Сорока берет мою ладонь обеими руками и опирается на меня, а не на кресло Хейзел. – И у нас есть вы. Я полна уверенности.

Глядя в ее темные, затуманенные возрастом глаза, я вижу умелого политика, не утратившего способности жать руки и завоевывать сердца.

А еще вижу, какой она была задолго до того, как заслужила прозвище Сорока: Олли, уполномоченным по именам в Лесном приюте, борцом уже в те времена, маленькой девочкой, решившей построить собственный мир и сумевшей это сделать. Я кое-что узнала о ней, пока помогала Чарли с первым проектом в новом классе, где требовалось подготовить книжку на десяти картонных страницах о знаменитом жителе Оклахомы. Олли провела семестр колледжа в Вашингтоне под крылом одной из первых женщин, избранных в Палату представителей США. К тридцати годам получила место в законодательном собрании штата Оклахома. Ее уважали за искусство убеждать и смелость говорить напрямик. И прозвали Сорокой за то, что, избрав себе цель, она не оставляла ее, пока безжалостно не пронзала невидимым клювом.

Паркер решил, что нашел легкую добычу, но ему следовало бы получше изучить старушку. Кличка Сорока? Это просто сокращение от Сорокопута.

– Вы их одолеете, – она подмигивает мне и хитро улыбается. – Я бы и сама это сделала, но уже слишком стара.

– По вам не заметно.

– Я просто хорошо это скрываю, – отшучивается Сорока. – Но теперь пришла пора вам, девчонкам, вступить в бой. Будьте сообразительны и крепки, как она. – Она улыбается, глядя на Сидни, потом кладет руку девочке на плечи.

Когда Сорока убирает ладонь из моей, я замечаю, что она оставила сложенный листок бумаги. Старуха хитро подмигивает, а я сжимаю кулак, наблюдая, как она прижимает к себе Сидни.

– Мы позаботимся друг о друге, когда Брейден отправится летать на самолетах. Верно?

– Ага. – Сидни кладет голову на плечо Сороке.

Свет между ними ярче ноябрьского дня. Сердце поет, мне хочется позвонить маме и бабушке – женщинам, которые создали меня и внушили мне идею, что я одолею любой избранный путь. Как же велик их дар! Как он согревает меня теперь!

– Ты ведь будешь приезжать к нам в Антлерс, да? – вторгается в мои мысли Сидни. – И я все еще хочу увидеть новые тропы в парке и все остальное. Ты могла бы взять меня с собой. И Бонни тоже.

Приблудная собака нашла идеальный дом с акрами полей и девочкой, требующей присмотра. Кертис наконец‑то больше не занимается щенками.

– Конечно. Я дам тебе знать, когда мы с Чарли в следующий раз соберемся в поход. Он будет рад снова увидеть Бонни.