Книга На отшибе сгущается тьма, страница 120 – Амалия Лик

– О чем ты, Джейн?

– Ее вернули домой, вернули. Все начнется сначала, понимаешь? – Она посмотрела на меня дикими глазами. – Я пошла к начальству, ходила в полицию и опеку. Но они ничего не могут поделать, потому что она не рассказывает правду. А я знаю, я знаю, что там происходит. Все знают, но молчат.

Я понял, что она говорила о своей подопечной, девочке тринадцати лет, которую она навещала в больнице.

– Я знаю, что это сделал ее отец, но она сказала полиции, что упала на скейте.

– Джейн.

– Я тоже так говорила. Говорила, что падала, что ударялась сама, что это несчастный случай. Но все знают, что это не так. Что это ее подонок-отец, у которого связи и деньги.

– Это тот, кому принадлежит сеть строительных магазинов? У кого отец в администрации?

– Да, – заплакала Джейн и обхватила свои ноги.

Я обнял ее и пытался утешить. Она подняла на меня заплаканные глаза, в которых горел бешеный блеск.

– Мы должны что-то сделать, Кори. Мы обязаны.

– Но что мы можем, Джейн? – удивился я.

– Я не знаю, но это надо остановить. Его надо остановить.

– Как? – спокойно спросил я и убрал выбившуюся прядь ей за ухо.

– Давай найдем кого-то в газете или на телевидении или сами пойдем в полицию.

– Ты же уже ходила.

– Я ходила только узнать, как волонтер. Но мы же можем пойти от себя. Можем рассказать.

– Твое слово против его. Тем более сама девочка не говорит правду.

– Она напугана так же, как были и мы, Кори. Вспомни.

– Я не хочу вспоминать, – резко сказал я и встал.

– Но мы можем хотя бы попытаться.

– Джейн, давай размышлять логически. Ты в открытую нападешь на этого урода. Но все встанут на его сторону, я думаю, у него связи и в полиции, да везде. Это ладно, если нас просто засмеют и попробуют прикрыть бизнес. Я готов на это, готов ради тебя потерять все и пойти до конца. Но что, если он тоже решит напасть, если начнет копать под тебя. Что, если он узнает, кто ты и кто я? Тогда мы потеряем свои жизни, свою свободу, все, ради чего мы дышали все эти годы. Я потеряю тебя, а ты меня. Ты готова к этому?

Она молчала и с ужасом смотрела на меня, потом резко встала и пошла к лесу.

– Подумай об Иллае, – кинул я в нее последний аргумент, самый острый дротик, который всегда попадал в цель.

Она успокоилась, но замкнулась еще сильнее. Все вечера она просиживала в своей комнате, что-то искала, о чем-то думала. Между нами не стало легкости, не стало той атмосферы, которая когда-то была. Между нами выросли тайны, ее тайны.

Шло время, а мы все сильнее отдалялись. Она еще несколько раз поднимала тему тех, кому нужна помощь, но я раз за разом объяснял ей, что это невозможно. Жизнь превратилась в море. То Джейн была тихой, замкнутой, и наступал штиль, тишина, от которой я задыхался. То наоборот, она бушевала, плакала и металась, словно душа Синди вырвалась из ада и пыталась завладеть моей Джейн.

Месяцы сменяли друг друга, и время близилось к школьному выпускному и тому моменту, когда Иллаю должны выпустить в другую жизнь. Больше ждать я не мог. Я боялся, что потеряю Джейн, что как только она сможет быть с сестрой, то тут же бросит меня, предаст. Я буду ей не нужен. Она меня заменит. Я должен был сделать все, чтобы это остановить. И я стал еще усерднее готовиться.

Я наметил день, составил план действий. Рассмотрел несколько вариантов событий. Все было готово, а я так увлечен этим, что совершенно не замечал, какие перемены произошли в Джейн. Она стала слишком молчаливой, но когда смотрела на меня, то словно пыталась что-то разглядеть и понять. А я делал вид, что ничего не происходит. И вот я собрал заказы и отправился в путь. Целый день развозил товар, а вечером приехал в город, где находился приют. Переночевал в придорожном мотеле. Меня переполняло предвкушение. Наконец я смогу поставить точку. Завтра Джейн будет только моя. Кроме меня, у нее больше никого не останется. Я понимал, что она будет страдать, но собирался убедить ее, что Иллая сбежала, что у нее все будет хорошо. Я буквально репетировал свою речь, как буду утешать ее, как все станет как прежде, когда она не ждала этого дня. Или хотя бы не показывала. Ее замкнутость, ее показное молчание и отстраненность угнетали меня. И я во всем винил Иллаю. Но верил, что смогу это исправить.