Книга Искатель, 2005 №1, страница 33 – Николай Буянов, Песах Амнуэль, Кирилл Шаров

— Да, — сказал Манн, — я понимаю.

Он смотрел на разложенные в камине дрова — больше смотреть было не на что, разве что на длинную извилистую щель в потолке — и думал о том, что, скорее всего, зря согласился прийти к этому человеку, нужно было пригласить его в офис, там разговор наверняка пошел бы иначе.

За спиной послышался грохот — упал то ли стул, то ли иной довольно тяжелый предмет, но, во всяком случае, не сам художник, — а затем в поле зрения возник Ритвелд с маленькой табуреточкой в руке. Аккуратно, будто антикварную вещь, поставив табуретку перед креслом и заслонив камин, в котором так приятно пылали зажженные воображением Манна дрова, Ритвелд уселся, вытянул ноги и таким образом сократил до нуля свободу движений детектива — тот мог теперь лишь подогнуть ноги под себя; Манн хотел было сказать, что не может думать, сидя неподвижно, но решил промолчать — в конце концов, он здесь в гостях, и если хозяин устанавливает свои правила игры… Действия человека определяются его характером, верно? Потомможно будет подумать, о каких чертах характера говорит желание максимально ограничить гостю поле зрения и даже возможность движений. Да и о характере ли? Может, о том, что в комнате находится что-то, на что детектив, пусть даже приглашенный самим хозяином, не должен обратить внимание?

— Во-о-от, — протянул Ритвелд и продолжал, сжав ладонями колени, ему тоже было неудобно сидеть, но художник и попытки не сделал переменить позу. — Понимаете, какое дело, Альберта я знаю… знал… лет десять. Он пришел тогда на мою выставку… Меня выставили в музее Ван Гога, там на первом этаже есть зал… Очень престижно, а я был еще молодым художником, гордился чрезвычайно, вы бы видели, как мы пили, когда в первый день… Неважно. Альберт притащился на третий день или пятый, не помню, и бурчал под нос что-то не очень… Я подошел и спросил, чем господин недоволен. А он сказал, что недоволен моим успехом. Он, мол, всегда завидует успехам коллег, потому что сам такого никогда не напишет, и это естественное чувство, не нужно обижаться и вообще обращать на него внимание. Хорошо, да? Прямо так, открыто… Он вообще был человеком прямым — может, потому и художником не стал, я имею в виду не стал самостоятельным, творцом, вы понимаете, что я хочу сказать… Он был настолько прям и откровенен, что рисовать мог только с натуры, а взгляд у него был фотографический, он видел не то, что в глубине вещи, а то, что на поверхности. Яблоко — это яблоко. Дом — это дом. Коричневое — это коричневое.

— Реализм — это реализм, — прервал детектив.

— Что? Да, простите, я теряю нить, когда открываю рот…

— Понятно, — кивнул Манн.

— Знаете что… Вы лучше задавайте вопросы, а я…

— Это я и хотел предложить. Только постарайтесь отвечать коротко, хорошо? Да или нет. Согласны — не согласны.

— Да. Согласен.

— Альберт Койпер стал вашим другом?

— Нет. Как он мог стать другом? Он меня терпеть не мог, потому что…

— Но вы знали его настолько, чтобы предположить, что он не мог покончить с собой по какой бы то ни было причине?

— Да. То есть нет, не мог. Не было причин.

— Почему вы в этом уверены?

— Потому что… Послушайте, вы не те вопросы задаете. Спросите меня: с каким предложением вы пришли к Койперу одиннадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года?