Книга Раб Петров, страница 56 – Ксения Шелкова

Как-то нашёл он на берегу рыбку, небольшую, красивую, серебристую, хотел в реку вернуть, а та уже и биться переставала… Жаль, а что поделать? Он присел на корточки, погрозил пальцем Тихону, который азартно облизывался, и почувствовал в ладони знакомое тепло. Поднял руку с перстнем медленно, осторожно – одна лишь искорка стекла с камня, вспыхнула в бесцветных рыбьих глазах – и рыбка ударила хвостом, сперва тихо, потом сильнее! Получилось! Андрюс выпустил её в воду, та резво подпрыгнула и ушла на глубину! Андрюс даже засмеялся от радости, а вот Тихон посмотрел на хозяина с укором, зашипел возмущённо.

* * *

И совсем бы хорошо было, только лишьодно заставляло Андрюса замирать от ужаса, прислушиваться по ночам и молить Бога о чуде – том чуде, которое сам он, как бы ни хотел, не мог сотворить. Возвращаясь домой, он слышал кашель Ядвиги, видел алые пятна на её ввалившихся щеках и боялся тех самых слов, что нечаянно вырвались у любимой сестры в промозглое зимнее утро, когда они бежали из Смоленска.

Май выдался роскошным: солнечным, ветреным, пьяно-душистым, шумящим нежной листвой и радостью зрелой весны. Искрилась река под тёплыми лучами, улыбались прохожие и все голоса вокруг казались звонкими и молодыми.

Андрюс безучастно отмечал всю эту красоту и иногда задавал себе вопрос: было бы ему легче сейчас, если бы погода была скверной, как в ноябре, а природа умирала бы, а не возрождалась? Возможно, тогда случившееся не казалось бы настолько горьким и несправедливым. Ядвига слегла окончательно в одну из чудесных, тёплых ночей…

В открытые окна врывался одуряюще-сладкий аромат сирени, но она не слышала этого запаха. Сестра, как всегда, пуще всего боялась утомить, опечалить родных, она просила матушку ложиться спать, говорила, что ей лучше – а ещё, опасаясь за Иеву, не допускала ту к своей постели. «Вдруг хвороба эта к ней пристанет, скажите, матушка, чтобы не подходила ко мне», – просила она.

Андрюс же за себя не боялся: они с Ядвигой доверяли колдовской силе, что служила ему защитой. Он сидел рядом с сестрой, говорил с нею о разных пустяках, а та лишь тревожилась: как-то сложится жизнь у Андрюса с Иевой, найдут ли они своё счастье? Ядвига умоляла его всё-таки учиться грамоте, да не только, как сейчас: письмецо прочесть да буквы кое-как нацарапать; а книги разные учёные, языки, всё чтобы ему было по плечу. Андрюс и сам, когда видел настоящие книги, испытывал восторг и благоговейный страх одновременно; а ещё он представлял, что когда-нибудь у него будет полон дом книг, и все-то он прочесть сможет… И он обещал это Ядвиге.

В последние дни сестру начала терзать лихорадка: её бросало то в жар, то в холод, она стучала зубами и с головой зарывалась в одеяло. Ни огонь в камине, не горячее молоко, ни меховая полость – ничего не помогало. Тогда Андрюс брал её страшно исхудавшую ледяную руку, закрывал глаза и старался сосредоточиться как можно сильнее… Зеленовато-изумрудные искорки стекали с его пальцев и неспешным ручейком бежали по бледной ладони Ядвиги. Дыхание её становилось ровнее, она переставала дрожать, даже упорный надсадный кашель постепенно унимался.

Андрюса охватывала безумная надежда: не сможет ли он своим колдовством вылечить сестру или хотя бы продлить её дни? Ему казалось, она стала меньше харкать кровью, и дажеболезненный блеск её воспалённых глаз вроде был не таким пугающим. Однако проклятая хворь всё равно одерживала верх: Андрюс не мог ещё заставить изумруд работать на него непрестанно: стоило ему оставить Ядвигу хоть на пару часов, как ей тут же становилось хуже… Он почти не спал, ел на ходу; на верфи мастер грозился прогнать за то, что Андрюс каждый раз опаздывал. А не ходить на работу было нельзя – кто будет кормить родителей?