Онлайн книга «Птицы молчат по весне»
|
Они уютно расположились в столовой; прислуживал пожилой невозмутимый лакей, которого Теодор вскоре отпустил. После говяжьего бульона с пирожками и восхитительного жаркого приступили к десерту — и тут Клавдия заметила, что барон что-то очень усердно прикладывается к вину: на полу, рядом со столом, уже выстроились несколько опустевших бутылок рейнвейна, а Теодор всё не собирался останавливаться… Ну что же, желает господин выпить — дело хозяйское! Клаша не обращала на это особенного внимания и вела себя, как обычно: улыбалась, шутила, говорила по-французски. Иногда фон Ферзен уже без стеснения усаживал её на колени, целовал, прикусывал за мочку уха, затем велел распустить волосы, и заявил, что так она гораздо красивее: настоящая речная дева Лорелея! Словом, ничего не предвещало плохого, напротив — барон, даже порядочно выпив, оставался ласков и мил! А потом захмелевший фон Ферзен вдруг начал рассказывать о собственной супруге, что жила всё это время в Москве. Клавдия старательно слушала: что ей ещё оставалось! Барон бормотал неразборчивые жалобы: мол, и не любит-то его супруга, и презирает, и даже сын его, барона — не сын, а прижитый баронессой фон Ферзен неизвестно от кого ублюдок… Клаша сочувственно кивала — ох, сколько раз ей приходилось выслушивать такие речи от пьяных кавалеров! Теодор в итоге даже разрыдался у неё на груди, хлюпая носом от жалости к себе… И тогда, утирая ему слёзы, Клавдия сказала что-то вроде: «Забудьте про госпожу баронессу, мой милый, она не стоит ваших страданий! Что вам до этой женщины, когда вы достойны самой верной любви?» — и прочее, что обычно говорила в подобных случаях. Но на фон Ферзена эти слова возымели ужасающее действие: он вскочил, оттолкнул Клавдию и вскричал: «Как ты смеешь, потаскуха, произносить имя моей жены?! Ты кто такая? Что ты о себе возомнила?! Да ведь ты шлюха! Шлюха!» Дальнейшее Клаша помнила плохо. Барон избил её до полусмерти, сопровождая удары воплями:«И это тебе, грязной потаскухе, я позволил осуждать мою жену! С кем я говорил о ней?! С уличной девкой, продающей себя за два рубля! И ты посмела назвать мою супругу недостойной!» Даже пьяный он был очень силён, так что Клавдии никак не удавалось вырваться и убежать. Конец избиению положил старый лакей; в один момент он стремительно вошёл в столовую, без лишних слов оттащил своего барина от Клавдии и повёл в спальню. Барон, как ни странно, даже не сопротивлялся. Затем слуга помог Клаше встать, кое-как умыться и привести себя в порядок. Этот же старик позвал извозчика и на прощание дал Клавдии ассигнацию в сто рублей — всё это молча и невозмутимо. Можно было сделать вывод, что подобные сцены отнюдь не являлись для него чем-то неожиданным. Анна слушала подругу и чувствовала, как в груди всё сильнее поднималась холодная ярость, тяжёлая, словно каменная глыба. Ей даже стало трудно дышать: захотелось превратиться в какое-нибудь чудовище с острыми зубами и когтями, терзать и рвать на части этих тварей, называемых «благородными людьми», таких как фон Ферзен, граф Левашёв и им подобные! Тех, кто думает, что им всё можно! Вот, если бы она обладала такой же силой как Илья, и могла бы самолично расправиться с фон Ферзеном! Ибо закон — что тут сделает закон? Слово барона против слова непотребной девки! И свидетелей никаких нет, кроме лакея, который, разумеется, выгородит своего господина… |