Книга Любовь, которую ты вспомнишь, страница 151 – Рина Сивая

Словно в ответ на его слова из спальни в компании Леры вышел Александр. Его глаза были красными, что будило чувство вины, но слез видно не было. Сын сразу же бросился ко мне, а я одним толчком выныривала из состояния, в которое меня загоняла паника, и крепко прижимала малыша к себе.

– Прости, солнышко, – шептала я в макушку малыша, чувствуя, как очередная порция слез вырывается наружу. На этот раз – виноватых. – Я напугала тебя, да?

Саша кивнул, чуть отстранился и посмотрел на меня своими пронзительными голубыми глазами.

– Мам, а если папа попросит у тебя прощения, ты его простишь?

Его вопрос повис в воздухе, острый и недетский, словно шип, впившийся мне в самое сердце. Я замерла, чувствуя, как спина снова застывает от холодных мурашек. Эти простые слова были куда страшнее любого юридического документа.

Где-то рядом со своим мужем Лера замерла в молчаливом ужасе. Паша напрягся, его пальцы вновь нашли мое плечо, несильно, но ощутимо сжимая. Они оба ждали, что я сейчас сорвусь, снова погружусь в ту пучину паники, из которой только что с таким трудом выбралась.

Но странным образом этого не произошло. Внутри все сжалось в один тугой, болезненный комок, но ледяная волна не накатила. Вместо нее пришла ясность, горькая и безжалостная.

Я посмотрела на сына, на его серьезные глаза, в которых плескалось недетское понимание чего-то самого главного. Он не спрашивал, вернется ли папа. Он спрашивал о прощении. Как будто уже знал, что виноват тот, кто должен был защищать.

Я медленно выдохнула, смахнула с его щеки прядь волос и постаралась, чтобы голос не дрогнул.

– Солнышко мое, есть поступки, которые... – я запнулась, подбирая слова, которые сможет понять ребенок, но которые не будут ложью. – Которые причиняют очень большую боль. Такую, что одно «прости» ее не лечит. Как глубокий порез. Его нужно долго и терпеливо залечивать, и даже когда он заживет, всегда будет напоминать о себе шрамом.

Саша не отводил взгляда, и мне казалось, что он видел меня насквозь, видел всю ту боль, которую я пыталась спрятать.

– Но, если он очень-оченьпопросит? – не сдавался сын, и в его голосе послышались нотки мольбы. В его мире все еще было просто: провинился – попросил прощения – получил его.

Мое сердце разрывалось на части. Я хотела крикнуть, что нет, никогда, что тот, кто пытался разлучить мать и ребенка, не заслуживал ничего, кроме презрения. Но я видела в глазах Александра не только любовь ко мне, но и ту привязанность, что успел поселить в его душе Диего. Отнять это значило бы причинить сыну еще одну боль.

– Я не знаю, Саш, – ответила я наконец честно, и это была самая горькая правда. – Я не знаю. Сейчас мне очень больно и очень страшно. И, прежде чем думать о прощении, мне нужно понять... как нам с тобой жить дальше. Только вдвоем. И как сделать так, чтобы ты никогда-никогда больше не был так напуган, как сегодня.

Я прижала его к себе, пряча лицо в его мягких волосах, вдыхая его детский, такой родной запах. Он был моим якорем. Моей единственной правдой в этом рушащемся мире. Единственной целью и смыслом жизни.

В комнате повисла вязкая тишина, которую разрушил Павел.

– Ну что, – громко хлопнув ладонями по собственным коленям, он будто бы поставил точку в произошедшем. – Кто-нибудь покажет мне настоящее море? А то я его только из самолета и видел!