Книга Бесчувственный. Ответишь за все, страница 136 – Виктория Кузьмина

На белом пластике, ярко, недвусмысленно, не оставляя ни малейшей лазейки для надежды, горели две красные полоски.

Язык прилип к небу, пересохшему и шершавому. В ушах зазвенела абсолютная, оглушающая тишина, будто весь мир замер в ожидании моего конца. Ноги подкосились, лишились костей и воли, и я медленно, как в кошмарном замедленном повторе, сползла по холодной, бездушной кафельной стене на пол. Сидела, обхватив колени, вжавшись в угол, и не могла пошевелиться. Не могла думать. Не могла чувствовать ничего, кроме всепоглощающего, леденящего душу, первобытного ужаса, который сжимал внутренности в тугой, болезненный комок.

Две полоски.

Этого не могло быть правдой. Мы не можем быть истинными… Нет. Боже мой. Нет… Но другого варианта просто нет. Ребенка может подарить только истинная. Это знают все. Но он не говорил мне этого. Никогда. А теперь он ненавидит меня.

Я носила в себе часть того, кто меня ненавидит. Кто всего несколько часов назад вышвырнул меня, как мусор, назвав шлюхой. Ребенка, которого он никогда не захочет, которого он, возможно, возненавидит так же, как сейчас ненавидит меня. Ребенка, обреченного на ту же боль одиночества, те же вопросы без ответов, ту же проклятую судьбу ребенка-найденыша, что и я. Он останется один, в доме малютки если мне не хватит сил его родить. Мать уже старая и ей не дадут его на воспитание и… Она сама не возьмет. Она не любит оборотней.

И самое страшное, самое невыносимое и предательское — где-то в самой глубине, под всеми слоями страха, отчаяния и ужаса, шевельнулось что-то теплое, мягкое и до жути чужеродное. Что-то, что уже не принадлежало только мне, что-то, что уже тянулось к этому крошечному, нежеланному, обреченномусуществу внутри меня. И от этого осознания, от этой душевной измены самой себе, боль становилась в тысячу раз острее, разрывая меня на части, не оставляя ни одного живого места в моей истерзанной душе. Я была в ловушке. И выбраться из нее было невозможно. Не было сил. Не было надежды. Не было ничего. Только эти две роковые полоски и всесокрушающая тьма.

Тишина.

Она была первой, что ударила по нему, едва он переступил порог. Не та, привычная, стерильная тишина его логова, а другая — густая, звенящая, пустая. Он замер у двери, вглядываясь в полумрак гостиной. Инстинкт, острый и безошибочный, уже знал правду, еще до того, как разум осмелился ее сформулировать.

Ее не было.

Он медленно прошел внутрь, его шаги отдавались гулко в этой новой, чужой тишине. И тогда его накрыло волной. Волной ее запаха.

Он был повсюду. Сладкий, как спелые персики, свежий, как первый снег, с той самой горьковатой ноткой, что сводила с ума его зверя. Но теперь этот запах был иным. Искаженным. Оскверненным.

Еле уловимый, но отчетливый для его чуткого обоняния — запах ее крови. Засохшие капельки на осколках стекла, где она упала. Этот запах заставлял его внутреннего волка рваться на волю, рычать от боли и бессильной ярости, царапать изнутри, требуя мести за свою раненую самку.

Но это была не единственная перемена. Ее собственный, уникальный аромат был грязным. Пропитанным скверной.

Изменой.

Она пахла так ярко, так откровенно, что он не мог не заметить, даже если бы пытался. Пахла вся, каждая клеточка, каждая пора ее кожи. Словно ее с головы до пят облизали, пометили, заявили права. Чужие запахи, чужие прикосновения, въевшиеся в саму ее суть, в тот самый аромат, что он считал своей собственностью, своей территорией.