Книга Тигриный след, страница 25 – Людмила Вовченко

— Пахнет правильным днём, — сказал Артём. — Значит, будет работа.

— Будет, — откликнулась Инна. — И уроки. Ладины.

— Лада сама пришла? — Данила приподнял бровь. — Или ты её зарезервировала, как пирог на ярмарке?

— Сама, — сказала Инна и усмехнулась.— Кажется, решила, что я её табуретку заняла. А я, между прочим, на табуретках не сижу — я ими в печь подпираю.

Уголок губ у Данилы дёрнулся; Артём кивнул сухо, по-мужицки довольный метким словом.

---

Лада ждала у границы огорода — прислонившись плечом к яблоне так, будто это была её собственная привычка. На ней был серый свитер, джинсы и выражение лица «могу — не хочу, но сделаю, если правильно попросить».

— Пойдём, — сказала она, не теряя времени на вежливости. — Будем учиться ходить, чтобы дорога не ходила по тебе.

— Я готова, — спокойно ответила Инна. — И за язык тоже готова отвечать.

— За язык всегда готова, — отозвалась Лада. — За ноги — редко. Попробуем.

Они свернули в лес почти сразу за домом: шаг — и мир сменил кожу. Тень здесь не холодная, а густая; свет не простит, если на него наступить грязным словом. Лада шла впереди, и ни одна ветка не треснула — не потому, что она лёгкая, а потому, что лес её узнавал. Инна невольно копировала: ставила стопу не «пяткой — носком», а целиком; расправляла плечи, чтобы воздух заходил в грудь широким, свободным слоем; слушала ногами. Да-да, именно ногами: травинки шепчут, мох хлюпает, корень под кожей земли ворчит. Этот разговор не про слова — про вес.

— Смотри, — Лада подняла ладонь. — Видишь, как тут трава лежит? Это не ветер. Это мы так ходим. — Она улыбнулась небрежно. — Если будешь рваться — будешь рвать траву. Если пойдёшь — трава сама ляжет.

— А если побегу? — не удержалась Инна.

— Тогда тебя догонят, — без улыбки сказала Лада. — Это правило. Не только в лесу.

Они шли почти молча, но в этой тишине было больше слов, чем в любом споре. Запахи — словарь: хвоя терпким «р», сырой камень шепчет «ш», мох тянет «ммм». Соловей срывался на ругательство, дятел стучал как старик, которому «ещё одну доску — и хватит». И всё время, как тонкая струна под всем оркестром, тянулась та самая «больница»: йод, спирт, железо.

— Левее, — одновременно сказали Лада и Инна и переглянулись.

— Уже слышишь, — сказала Лада, не скрывая удовлетворения. — Неплохо.

И правда, у лиственницы висела новая приманка — пластиковая баночка с пористой губкой, к которой мухи липли с отчаянием плохих решений. Рядом — коробка-«глаз», аккуратно прикрученная к стволу. Лада не полезла с рывком — прошла ладонью по коре,будто здоровается, и только потом сняла «глаз» ловко, одним движением.

— Не рви дерево чужим железом, — буркнула она. — Дерево — не виновато.

Инна понюхала губку и едва не отпрянула: сладость, как у дешёвых духов, перемешанная с давним мясом и чем-то химическим, приторным. На коже поднялись мурашки.

— Это не просто приманка, — сказала она. — Это привычка с баночкой. Привязывать чужое к месту.

— Умная, — признала Лада коротко. — Только не говори умности на голодный желудок. Пошли. Ещё две точки проверим — и на обратном пути объясню, как надевается взор на затылок.

— А это больно? — Инна по привычке улыбнулась.

— Если делаешь через силу — да. Если делаешь «как дышишь» — нет, — Лада бросила на неё быстрый взгляд. — Не бойся меня.