Книга Тигриный след, страница 2 – Людмила Вовченко

— Здрасьте. Ты чья будешь?

Инна уже открыла рот сказать честное «никому не нужная», но передумала.

— Внучка Анисьи.

Старуха прищурилась, и в этом прищуре неожиданно мелькнуло что-то тёплое.

— А-а. Тогда понятно. Дом на Ясенной тебе. Там ключ у соседки должен быть. Я Фрося. Если что — магазин вон там, через дорогу, а колонка — за остановкой.

— Спасибо, — сказала Инна, и её внезапно накрыло облегчение. Будто эти простые слова — «внучка Анисьи» — поставили её на карту.

Дальше был автобус, если эту железную коробку можно было так назвать. Водитель ругался на каждую кочку, но ругался ласково, как человек, который знает, что железо слышит и обижается. Дорогой встречались дома — то аккуратные, свежевыкрашенные, то с просевшей крышей и забором, который держался на памяти. Люди кланялись друг другу, не останавливаясь, как будто их каждый шаг уже был разговором.

Дом на Ясенной оказался в самом конце улицы, где дорога упёрлась в стену старых кедров и сосен. Деревянные наличники на окнах с вырезанными звёздочками, облупившаяся синяя краска, крыльцо, которое просело и просило помощи. Трава шуршала под кроссовками, сухая, тёплая. Инна остановилась и вдруг улыбнулась:

— Здравствуй, дом. Давай попробуем без взаимных претензий, ладно?

Ключ отыскался у соседки — у той самойФроси. Пока Инна подпирала плечом дверь, Фрося, не спрашивая, открыла ставни, пропуская в дом треугольники света, сняла скатерть с гвоздика, встряхнула и сказала:

— Тут всё просто. Печь — капризная, не любит, когда с ней сюсюкаются. Снедь у тебя есть?

— Есть немного. Сухпай, гречка, тушёнка.

— И правильно. Вода — колонка. Помни: если ветер к лесу — ночью шумно будет. Не пугайся.

— Кто шумит? — спросила Инна и тут же пожалела: вопрос прозвучал слишком городским, слишком наивным.

Фрося посмотрела мимо неё, туда, где начинался тёмный коридор, в конце которого пахло сушёной мятой и пылью.

— Лес. Он живой. И мы — живые. Нам ужиться надо.

Сказала — и ушла, как человек, который всё решил уже давно.

Инна обошла дом. Комната, где пыль лежала ровным слоем, будто кто-то аккуратно рассыпал муку; старая кровать с железной спинкой; сундук, чёрный, отполированный до блеска множеством рук; маленькая кухонька с окном, через которое видно крону яблони, и миска на подоконнике — бабушкина, белая, с голубыми тюльпанами по краю. На столе, под миской, нашлась записка, выцветшая, как старое фото: «Инна, если приедешь — не бойся печи. Её надо просить по-хорошему. И не забывай, внучка: у нас у всех полосы есть. Кто-то их видит, кто-то — нет. Ты смотри внимательней».

— Полосы… — Инна провела пальцем по буквам. — Что за полосы?

Слово показалось нелепым и в то же время правильным, как если бы оно давно жило где-то на краю сознания.

Первым делом она вымела пол. Пыль поднялась, зачесался нос, захотелось чихнуть так, чтобы крышу сорвало. Потом набрала воды из колонки: тяжёлая, холодная, с металлическим привкусом, она обожгла ладони холодом и освежила до костного мозга. Ставила чугунок на печь осторожно, словно прикасалась к живому существу.

— По-хорошему, — шепнула она. — Пожалуйста, зажгись.

Пока разгорались дрова, она достала бабушкину тетрадь. Первая страница — «Гречка с тушёнкой на холодный ветер». Инна невольно улыбнулась. Рецепт был прост до детской ясности: «Гречу промыть. Вода — два к одному. Тушёнку разогреть отдельно, жир не выкидывать — в печь любит». В конце — «Подать горячей, есть молча, слушая, как шуршит снаружи».