Книга Сердце Белого бога. Тенера, страница 63 – Рина Белая

Он был одет просто — как охотник. Шкура, выбеленная до бледного серебристого, лежала на плечах без складок. Край ворота прошит толстой нитью: ровными, одинаковыми стежками — стая всегда шьет так, будто каждая петля способна удержать жизнь. На поясе — клинок: короткий, с узким лезвием. Такое оружие едва ли спасет жизнь в схватке, но им можно снять шкуру с добычи или разрезать сухожилие.

Одежда Высшей была из того же материала, но иной: плащ длиннее, до колен, со вставками вдоль швов. Цвет светлый, но с темными прожилками. На плечах — две узкие полосы меха. На рукавах — узор темной нитью. Ее волосы были распущены и мягкой золотой волной спадали на грудь.

Я стояла у порога, не решаясь сделать и шага. Свет каменных чаш отражался в моих зрачках: чужой и холодный. И тогда, словноиз-за стены, я услышала голоса:

— Ей нельзя здесь быть, — прошептала одна. — Низшим запрещено входить в зал.

— Тсс… Белый бог позвал. Значит, на то его воля.

— Все равно… неправильно это, — последние слова почти растворились в воздухе, как будто даже шепот мог стать причиной беды.

Шаги приближались.

Я застыла, стараясь не дышать.

Через мгновение девушки вошли: лица неподвижны, головы опущены. Первая опустилась на колени перед Белым богом и поставила перед ним чашу. Вторая сделала то же перед Высшей. Ни лишнего взгляда, ни дрожи в пальцах — лишь легкий звон камня о камень.

Поклонившись, обе одновременно поднялись и мягко отступили.

Но прежде чем они успели уйти, воздух прорезал его голос:

— Тенера, подойди.

Я подчинилась. Подошла ближе и остановилась, не поднимая взгляда.

— Присаживайся, — он указал на место рядом.

Я села — осторожно, будто боялась потревожить сам воздух.

— Ешь. Дорога предстоит долгая.

Я опустила голову еще ниже, не решаясь прикоснуться к пище.

Высшая сидела, словно сама тишина приняла облик женщины: спина прямая, подбородок чуть приподнят, взгляд сосредоточен чуть выше линии стола.

Но после его короткого «Ешь» в этой безупречности что-то треснуло. Пальцы, державшие кусочек сыра, сжались, будто она на миг забыла, где находится. Но она быстро взяла себя в руки и вновь вернула лицу безмятежное спокойствие.

Я украдкой взглянула на нее. Она будто не ела, а двигалась по ритуалу: ее пальцы скользили над столом, как над гладью воды. Каждое касание плавное, без усилий. Она не брала пищу, а будто позволяла ей самой лечь в пальцы. Подносила к губам. Не жевала, а словно позволяла вкусу раствориться во рту.

Даже если бы я попыталась повторить — вышло бы грубо, чужеродно. Я только опозорила бы его своим неуклюжим подражанием.

Он чуть повернулся, пальцы коснулись стола. Он взял кубик сыра, посмотрел на меня.

— Раз ты не ешь сама, — сказал тихо, почти мягко, — я помогу.

Сердце пропустило удар.

Глаза проследили за этим проклятым кусочком сыра, который остановился у самых моих губ.

Я подняла на него взгляд.

Меня пугало, как легко он стирал границы между теми, кто должен стоять на коленях, и теми, перед кем склоняются. И, кажется, ему это даже доставляло удовольствие — ломать порядок, будтодля него он не больше, чем игра.

— Я не играю, — сказал он спокойно, будто отвечая на мои несказанные мысли. — Я просто хочу быть рядом.

— Звучит, как приговор, — выдохнула я.

— Тогда подчинись ему.

Я опустила голову.

— Я поем, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал покорно.