Книга Обезьяна – хранительница равновесия, страница 99 – Барбара Мертц

– Следовало догадаться, что ты попытаешься умничать, – резко ответила Нефрет. – Что плохого в вопросе «Где я?»

– Банально. Впрочем, я знаю, где я – ад и проклятье! Что ты...

Боль была настолько сильной, что он чуть снова не потерял сознание. Где-то вдалеке он услышал голос Нефрет:

– Хочешь морфина?

– Нет. Где Давид?

– Я здесь брат мой. В безопасности, благодаря...

– Ничего подобного, – перебила Нефрет. – Сентиментальные вопросы будете обдумывать позже. Нам нужно многое обсудить, а с Рамзесом я ещё не закончила.

– Кажется, я больше не выдержу твоей нежной заботы, – пробормотал Рамзес. Однако сильнейшая боль уже утихла, и руки, вытиравшие пот с его лица, были уверенными и нежными. – Что, чёрт возьми, ты со мной сделала?

– Что ты, чёрт возьми, сделал с этой рукой? Она распухла, как воздушный шар, и один палец вывихнут.

– Просто... Оставь меня одного на минутку. Пожалуйста.

Его взгляд медленно скользил по комнате, наслаждаясь чувством безопасности и успокоения, которое дарили знакомые лица: Давид, чьи тёмные глаза светились от слёз облегчения; Нефрет, побледневшая и стиснувшая губы; и Селим, с широкой улыбкой сидевший на корточках у кровати. Не будь он таким глупцом, то вспомнил бы, что у Абдуллы есть родственники по всему Гурнаху. Дом Селима был одним из самых близких. Его младшая жена готовила лучшую тушёную баранину в Луксоре.

Он снова посмотрел на Давида.

– Ты меня сюда довёл. Бог знает как. Насколько всё плохо?

– Выражаясь технически, нож отскочил от его лопатки, – объяснила Нефрет. – Понадобился лишь кусочек пластыря. А теперь вернёмся к тебе. Прежде чем тебя перемещать, я хочу убедиться, что больше ничего не сломано.

– Я в порядке. – Он начал садиться и вскрикнул от боли, когда она крепко упёрлась рукой ему в грудь и толкнула его обратно на подушку.

– А, – протянула она с профессиональным удовольствием. – Ребро? Что ж, посмотрим.

– Твоя манера поведения у постели больного явно нуждается в улучшении, – буркнул Рамзес, стараясь не ёрзать, пока она расстёгивала его рубашку.

Не было никакого предупреждения, даже стука. Дверь распахнулась, и он забыл обо всех своих нынешних болях и недомоганиях в предчувствии того, что его ожидало. Фигура, стоявшая в дверях, была не врагом. А намного хуже. Матушкой.

Я всегда верила в целебные свойства хорошего виски, но в этот раз посчитала необходимым прописать что-то покрепче – по крайней мере, Рамзесу. Мы с Нефрет обсуждали, сломаны ли у него рёбра или только треснули; Рамзес настаивал, что ни то, ни другое, но скоро сломается, если мы продолжим его тормошить. Поэтому я туго забинтовала его, пока Нефрет ловко справлялась с его рукой, имевшей самый отвратительный вид из всех, что когда-либо попадались мне на глаза – даже у Рамзеса. Затем я попыталась дать каждому парню по дозе лауданума^[148], потому что, хотя травмы Давида и были поверхностными, его лицо было серым от усталости и напряжения. Но ни один из них не пожелал принимать лекарство.

– Я хочу рассказать вам, что случилось, – начал Давид. – Вы должны знать…

– Я сам расскажу им, что случилось, – перебил Рамзес. Нам пришлось причинить ему немало боли, но я подозревала, что его голос был неровным не только от боли, но и от раздражения.

Тут Эмерсон решил нарушить своё молчание. Тихо сидя у кровати, он не сводил глаз с Рамзеса и однажды, когда думал, что никто из нас его не видит, украдкой и очень нежно сжал руку сына.