Книга Соблазнение в академии, страница 125 – Ти Шарэль

Иногда кажется, что вместе с навязанными чувствами из меня пытаются вырвать душу.

Особенно больно когда всплывают воспоминания о Василисе. Ее потерянное бледное лицо, когда я признаюсь о своем диком плане. Боги, сейчас все кажется кошмарным сном. О чем я думал? Чем?

Черняхов приходит в палату часто. Рассказывает. Его слова безжалостны и даже мстительны. Он говорит, что Василиса была на грани смерти. Из-за меня.

Шаг за шагом последовательность событий восстанавливается. Куски стертой памяти возвращаются потускневшими и размытыми. Имя Ады вызывает в душе волну протеста и отторжения. А раны, нанесенныесознанию кровоточат, не останавливаясь. Лекари говорят, что я не смогу больше творить. Что вмешательство было настолько сильным, что задело глубинные чувства. Любовь к Василисе оказалась во мне такой прочной, переплелась с самой сутью, что уничтожая ее, Ада эту самую суть повредила. Мысли о собственной ущербности тоже ранят, но не так сильно как мысли о Василисе.

Меня выписали только тридцатого Студеня. Я выехал сразу. Мне нужно объяснить, оправдаться. Мне нужно просто увидеться.

Пропустили меня к самому ее дому, спасибо Юрию Михайловичу за то, что договорился с великим наставником. Василиса открыла дверь сама и застыла на крыльце, не замечая, как тепло вырывается из дома.

Отчаянно, невероятно красивая. И хрупкая. Словно хрустальная статуэтка. Меня пронзило острым, почти болезненным чувством, и только страх оттолкнуть девушку удержал от порыва ринуться к ней. Схватить, согреть, прикрыть от всего мира. И тут же накрыло напоминание, что спасать любимую стоило от меня.

— Здравствуй, Лисса, — сказал я негромко.

— Поговорим? — Василиса смотрела внимательно. Настороженно, но без неприязни или страха.

Я медленно кивнул, опасаясь радоваться раньше времени. Честно признаться, думал, что любимая выставит меня за калитку, не желая слушать. Сдаваться я не собирался, но и на такой быстрой исход не рассчитывал.

— Пройдешь в дом? — спросила девушка и посторонилась, впуская меня.

В этом году яблони зацвели рано, и часть лепестков уже усеевала свежую траву. Сад вновь стал белым, но уже не от снега, а от душистых маленьких цветочков. Любава побелила стволы и заодно обновила краску на качелях, и теперь они сливались с яблонями.

Мы долго выбирали день для обряда, и я рада что остановились на сегодняшнем — сразу после весенних экзаменов. Их я сдала с блеском, не то что осенние и зимние.

Конец зимы и весна прошли для нас непросто. Иногда обида прорывалась, выплескивалась на Демьяна, и я припоминала ему все. Плакала, кричала. Он принимал это стоически. Но каменел, застывали даже черты красивого лица.

Потом я приходила в себя и чаще всего находила силы попросить прощения. Демьян и так достаточно наказан — он больше не видит нити. Восстановление сознания прошло не так хорошо, как хотелось, Аде пришлось залезть очень глубоко, чтобы стереть мои следы. И лекарь не смог вычистить заразу, не повредив нечто важное и глубинное — саму суть дара.

Я бы восприняла такой удар как смертельный, но на удивление, Демьян считал иначе. И пусть он не мог больше работать с артефактами напрямую, я стала его руками. Он рисовал сотни чертяжей, наглядно показывая, где и какие связи должны быть. Направлял, подсказывал, учил.