Книга Прокаженная. Брак из жалости, страница 147 – Маргарита Абрамова

Я протянула руку, и он нежно сжал мою ладонь.

— Я понимаю, — сказала тихо.

Я тоже когда-то верила, что Генри меня любит. Что мы будем вместе, несмотря ни на что. Когда любишь… или когда тебе кажется, что любишь… ты становишься слепым. Не замечаешь недостатки, оправдываешь все. И в таком состоянии можно наделать непоправимых ошибок, о которых потом будешь жалеть всю оставшуюся жизнь.

— Я чувствовал себя… спасителем. Рыцарем, спасающим прекрасную даму от тирании нелюбимого мужа. А в итоге… я просто погряз в этой лжи вместе с ней. Превратился в подлеца, в того, кого сам же презирал.

Наши пальцы переплелись. Я молчала. Не было нужды в словах. Иногда самое важное — просто быть рядом. Выслушать. Дать человеку выговорить свою боль, не перебивая советами или утешениями.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде, полном мучительного стыда, вдруг вспыхнула искра чего-то другого. Благодарности. Нежности.

— Какое же это счастье… какое невероятное, незаслуженное счастье, что в этом доме, в этой моей запутанной жизни появилась ты. Ты спасла меня.

Если бы он тогда, в самый темный момент, не решил помочь дочери своего погибшего друга, не протянул руку мне, сломленной и отчаявшейся… Страшно даже представить, что было бы. Меня бы, скорее всего, упекли в ту самую лечебницу, на которую настаивала Минерва, лишили наследства, воли, будущего. А он… он так и остался бы в этом болоте ложной страсти и саморазрушения.Наши жизни, такие разные и такие искалеченные, странным образом нашли друг в друге точку опоры. И теперь, теряя все материальное, мы, кажется, обретали нечто гораздо более важное — шанс начать все заново. Вместе. ***

АЛЕКСАНДРА

Спустя полгода

— Давай! Еще один шаг! Ты можешь! Я знаю, что можешь!

Голос Фредерика звучал прямо у моего уха, настойчиво, требовательно, без тени снисхождения. Он стоял сбоку, готовый в любой момент подхватить, но не касаясь меня, давая мне самой бороться со своим телом.

Я вся была мокрая, как будто меня только что вытащили из моря. Пот стекал по вискам, соленый и жгучий, пропитывал тонкую хлопковую рубашку на спине. Руки, сведенные судорогой от невыносимого напряжения, судорожно впивались в поручни странного приспособления, похожего на соединенные между собой продолговатой палкой костыли. Оно помогало мне держаться вертикально, но вся нагрузка приходилась на меня. Вся титаническая работа по перемещению этого непослушного тела ложилась на мои дрожащие руки, на слабые мышцы, напрямую завися от силы воли.

Я сделала два малюсеньких, жалких шага. Не шага, а скорее, волочения. Я отрывала стопу от пола, чувствуя, как будто к ней прикована гиря, переставляла ее на несколько сантиметров вперед и с глухим стуком опускала, переводя на нее вес. Каждое движение было пыткой. Мускулы, атрофированные за месяцы неподвижности, не слушались.

Суставы ныли, а в пояснице гудела тупая, разлитая боль.

Я сделала два шага, а Фредерик требовал третий.

А мне хотелось только одного — разреветься, как маленькой девчонке, отпустить эти поручни и рухнуть на пол. Рухнуть и лежать. Не двигаться. Не стараться. Забыть об этой невыносимой тяжести в ногах. Сдаться.

Это было не просто физическое желание отдохнуть. Это был моральный кризис, накатывавший волнами после каждой маленькой, такой дорогой победы.