Книга Шлейф сандала, страница 48 – Анна Лерн

— Божечки! Чево происходит-то! Дядюшка очухался, криком кричит, такими словами всех называет, что даже Селиван краснеет!

— Ничего, пусть прокричится, устанет, а потом и я подойду, — мне доставляли истинное наслаждение гневные вопли, залетающие в открытое окно. — Пять стадий принятия неизбежного…

— Это чево такое? — девушка с любопытством присела на стул у кровати. — Пять стадов… тьфу!

— Сначала Тимофей Яковлевич не могповерить, что его заперли в собственной комнате. Стадия первая — отрицание. Сейчас он уже понял, что выйти у него не получится. Это стадия вторая — гнев. Потом он станет клянчить, чтобы его выпустили, обещать все что угодно. Стадия третья — торг. После всего этого начнется очищение. Дядюшка перестанет с нами говорить, возможно, будет отказываться от еды. Стадия четвертая — уныние. Самая хорошая стадия, пятая. Тимофей Яковлевич примет все, что с ним происходит и вот тогда можно будет договариваться, — я улыбнулась Акулине. — Вот так!

— Ишь, ты… — она задумчиво нахмурила брови. — Я вот думаю, барышня… Может, и мне обо што головой приложиться? Совет не дадите, так чтоб не больно, а в мозгах просветление наступило?

— Я сейчас сама тебя приложу! — я потянулась к ней, но девушка увернулась и со смехом выскочила из комнаты.

— Я сейчас водички тепленькой принесу! Умываться будем!

Я привела себя в порядок под гневные крики Тимофея Яковлевича, не спеша позавтракала, немножко поиграла с Танечкой и только потом пошла проводить беседу.

Евдокия сидела на крыльце, а рядом возвышалась гора закопченной посуды… Повариха чистила котелки песком и испуганно всхлипывала, как только дядюшка начинал кричать громче.

Селиван забил окно, оставив довольно приличные щели, чтобы в комнату попадал свет. В этих щелях мелькало припухшее лицо Тимофея Яковлевича, который тщетно пытался оторвать какую-нибудь из досок.

— Это ж позор, какой… что люди скажут? — Евдокия поднялась, когда я подошла ближе. — Небось, вся улица слышит, как хозяин кричит. Может, вообще думают, что убиваем мы его!

— А то, что твой хозяин в кустах валяется, не позор? Что долгов куча, за которыми сюда головорезы приходят, не позор? — я хмуро смотрела на нее, пока женщина не опустила глаза. — Нечего меня стыдить. Я тебе не дитя неразумное. Поняла?

Повариха кивнула. Но я видела, что она все равно осталась при своем мнении. Тоже мне, защитница прав обиженных и угнетенных!

— Тимофей Яковлевич грозился мне уши оторвать, — возле меня, как всегда, будто из воздуха, появился Прошка. — Вы уж поспособствуйте, Еленочка Федоровна, чтобы они на голове остались.

— Останутся! Никто твои уши не тронет, — засмеялась я, глядя на окно, за которым бесновался дядюшка. — Глотка луженая! И не надоело ведь орать.

— Вы у меня все попляшите! Выберусь отсюда, всех накажу! На улицу вышвырну! Продались сатрапихе приезжей! Приблуде поганой! Забыли, кто вас кормит! За руку дающую цапнуть норовите?! Изничтожу!

— Ишь, как грозится, — к нам подошла Акулина. — Всем бы чертей раздал, да руки коротки.

Я поднялась на второй этаж и постучала в дверь.

— Тимофей Яковлевич, хорош орать. Соседей, небось напугал уже.

В комнате воцарилась тишина, а потом послышались крадущиеся шаги. Дядюшка подошел к двери.

— А ну, выпусти меня, зараза! Тебе кто право дал порядки в моем доме устанавливать?!