Онлайн книга «Отвратительная семерка»
|
– И где же ты его взял? Да и куртку тоже? – В костюмерной. – В какой еще костюмерной? – В нашем театре. – В каком это «вашем»? – Я когда-то в театре работал. – В каком: «Современнике» или на Таганке? – Откуда такие примитивные штампы? Любительском. – И как он назывался? – «Сукины дети». – Ты о ком? – Не о ком, а о чем. Ты спросила – я ответил. Это название театра. – Ты серьезно? – Почти. Хотели назвать как пьесу Филатова, но общественность взбунтовалась. Режиссер еще предлагал «Чеховщина», поскольку мы планировали ставить пьесы Антона Павловича. Но и это не прокатило. Сказали, что наводит на ассоциации с чертовщиной. Видимо, побоялись, что мы там начнем проводить сатанинские обряды. – И как назвали в итоге? – «У рампы». – Фу, как пошло. Что-то из разряда «У Иваныча», «У Михалыча» или «У тети Сони». Не могли придумать что-то менее затасканное? – Это не мы, а городская администрация. Да, название так себе, как чебуречная у вокзала. Ну а что поделаешь, кто платит, тот и заказывает музыку. – И кем же ты там был? Актером? – Нет. Какой из меня актер? Звукорежиссером. Суди сама. Приятель отложил кисть и, отступив от этюдника на полшага, состроил упоительную мину и с чувством произнес: – Кулебяка должна быть аппетитная, бесстыдная, во всей своей наготе, чтоб соблазн был. Подмигнешь на нее глазом, отрежешь этакий кусище и пальцами над ней пошевелишь вот этак, от избытка чувств. Станешь ее есть, а с нее масло, как слезы, начинка жирная, сочная, с яйцами, с потрохами, с луком… – Погоди. Откуда это? – Да ты что?! Не знаешь? Это «Сирена» незабвенного Антона Павловича, – сказано было с таким искренним изумлением, что хотелось ответить: «Ах, ну да. Как же я могла позабыть». Говорил все это Кузьмич так вкусно и сопровождал монолог такими причмокиваниями, что Кира почувствовала, как неприлично заурчало в желудке. Первый раз в жизни она пожалела об омлете. И зачем только она отдала его брату. У Самойловой вообще сложилось впечатление, что Кузьмич над ней просто издевается. То он сидел в шанхайской тюрьме, то шел по красной дорожке в Каннах, то плавал матросом на яхте. Теперь еще, оказывается, играл в театре. Кира вообще не могла понять, как человек, не достигший еще и тридцати лет, мог успеть все это сделать. Но Кузьмич говорил так просто и убедительно, что сомневаться в его честности не приходилось. Поэтому она решила больше не задавать вопросов и попыталась сосредоточиться на живописи. К удивлению, ее приятель рисовал совсем не милую деревенскую церквушку, перед которой стоял, что было ожидаемо, и не тонкие березки на краю леса, хотя те выглядели довольно живописно. А русалку в штормовом океане. Причем персонаж мало походил на диснеевскую милашку. Скорее на мурену: у нее были маленькие, близко посажанные, злобные глазки, бульдожья нижняя челюсть и два ряда мелких острых зубов. Тягостное впечатление усиливал серовато-зеленый цвет кожи, который больше всего напоминал вареную колбасу, забытую в отключенном холодильнике. Ганс Христиан Андерсен в гробу бы перевернулся, да и принц тоже, если бы такое увидели. Но стоило отдать должное автору, нарисовал он неплохо. Чувствовалась экспрессия. С первого взгляда было ясно, что эта русалка только что кого-то утопила. Причем, сделала это с особой жестокостью и цинизмом. А сейчас вынырнула глотнуть свежего воздуха после изнурительной работы. Отдохнуть, так сказать, от трудов тяжких. |