Книга Зимняя романтика. Адвент-календарь историй о любви, страница 43 – Коллектив авторов

Дарья Сергеевна невоспитанно фыркнула. Ну, хотя бы теперь она знала, где обитал корично-горький доцент. ЦУКАТ! Фу, даже слово звучало как-то… сухо и очень неаппетитно. Покачав головой, она развернулась и побрела в свою ароматную лабораторию. Оставалось надеяться, что Смирнов лишь припугнул ее своим неизбежным участием. Нет, серьезно! Уж не собирался ли Дмитрий Степанович самолично отслеживать количество блестящего дождика, озорных конфетти или леденцов в виде мятных снежинок, которыми ей хотелось украсить в этом году главную елку? Бред!

Но следующий день показал, что все это вовсе не бред. Как и день после. И вся неделя, что прошла для Дарьи Сергеевны словно самый-самый ужасный сон. Смирнов был всем недоволен! То ему не нравились зефирные феи, которые выглядели так, словно их«раздули через коктейльную трубочку».То он был недоволен мармеладными ангелочками: «Вы что, не видите? Они же похожи на маленьких жирненьких крокодилов!»А уж как доставалось самой Ивановой! И руки-то у нее были не те. И идеи-то прямиком из мезозоя, отчего в свое время, наверняка не вынеся подобной безвкусицы, вымерли несчастные имбирные динозавры из пряничного домика. Не пожалел Смирнов даже ее крохотный нос, за который так и хотелось ее оттаскать, обозвав жвачкой-тянучкой. В общем, к вечеру пятницы стало понятно, что незадавшееся с самого начала общение стало лишь хуже.

За молодую коллегу пробовали вступиться уважаемые и всемирно известные профессора. Например, ученый Сычев долго о чем-то общался с сердитым доцентом, плевавшимся очередными жгучими, словно щепоть отборного имбиря, комментариями. Тому категорически не нравилась выбранная музыкальная композиция, и Дарья Сергеевна еще долго в волнении вслушивалась в разносившееся по коридору умиротворяющее сычевское уханье. Только вот без толку. Но в один прекрасный момент всего стало чересчур. Чересчур постоянного недовольства, едких, как самая настоящая лимонная кислота, комментариев и, конечно, насмешек. Дерзких, будто соленая карамель на приторном шоколаде.

Шла вторая неделя утомительной подготовки. И на украшение зала были брошены лучшие силы всех лучших отделов. А потому, вооружившись рулонами ватмана и разноцветными красками, в большом помещении собралось удивительно много народу. Разумеется, был здесь и Смирнов, с выражением абсолютного недовольства следящий за порхавшей меж коллег младшим научным сотрудником. А та дарила улыбки, что, похоже, сегодня особенно раздражало доцента.

– Если будете и дальше так скалиться, то скоро треснете, точно перегретый бисквит.

– Что с того? Уж ваше-то лицо в безопасности, Дмитрий Степанович. Точно скисшее молоко – никто не позарится.

Сказала и тут же испуганно охнула от собственной дерзости. А в зале уже повисла недобрая тишина, и только кисточка глуховатой Зинаиды Петровны из отдела по изготовлению патоки все так же ритмично скрипела на белом листе.

– Что? – едва слышно выдохнул медленно поднявшийся со стула Смирнов, и в комнате словно кто-то открыл холодильник с мороженым. – Что вы сказали?

А внутри сотрудника Ивановой будто лопнул пузырик шампанского. Большой такой. Размером со всю весьма упрямую лаборантку. И она не выдержала.

– Вы! – воскликнула всегда тихая Дарья Сергеевна и ткнула прямиком в очередной свитер цвета корицы своим перепачканным в ярко-оранжевой краске тоненьким пальчиком. Прямо туда, где почему-то неистово колотилось сердце доцента Смирнова. – Вы самодур и смутьян! Только и можете, что придираться по любому маломальскому поводу. То карамель вам слишком прозрачная, то помадка недостаточно тянется. Хватит! Надоели! Вы наговорили за эти дни столько гадостей, что у вас во рту, наверно, засохли десять апельсиновых корок. Таких же горьких, как и вы сами!