Книга Сердце зимнего духа, страница 12 – Лолита Стоун

Несмотря на растущую дружбу, Анфиса не забывала о главном — уходе за ранами. Рана на боку все еще требовала внимания: хотя она затянулась коркой, под ней кожа была нежной, и любая инфекция могла все испортить. Каждое утро и вечер Анфиса осматривала ее тщательно: снимала старую повязку, осторожно, чтобы не потревожить, промывала теплым отваром из ромашки и коры дуба — антисептиком, который бабушка хвалила за силу против гноя. Если видела покраснение, прикладывала компресс из меда и прополиса, собранного с пасеки, — мед заживлял и снимал воспаление. Она мазала рану мазью изжира и трав — зверобоя для регенерации, иван-чая для обезболивания, — втирая очень осторожно, чтобы не причинить боли. Тихий терпел, стоя спокойно, пока она работала, и только иногда вздрагивал, если касалась чувствительного места. Нога, поврежденная при падении, тоже нуждалась в заботе: Анфиса массировала ее теплыми руками, смазанными маслом, чтобы разогнать кровь и укрепить мышцы. Она заставляла его вставать и ходить по сараю — сначала на трех ногах, потом пробуя опираться на четвертую, — поддерживая за шею, как ребенка, обучающегося шагам.

Кормление оставалось ритуалом: она приносила свежие ветки, сено с солью для минералов, и воду, подогретую на печи, чтобы он не мерз. По ночам она подбрасывала дрова в буржуйку, укутывала его одеялами и тулупом, гладя на прощание: "Спи спокойно, друг". Благодаря этой заботе олень креп: рана заживала, оставляя лишь шрам под шкурой, а он сам становился живее, играя рогами с соломой. Анфиса видела в этом свою победу — и награду за привязанность, которая сделала ее жизнь полнее в этой зимней глуши. Тихий был ее секретом, ее другом, и пока зима длилась, она знала, что не одна.

Зима в Озерной тянулась бесконечно, и с появлением Тихого — раненого оленя, ставшего для Анфисы настоящим другом, — ее жизнь наполнилась новыми заботами и теплом. Но вместе с этим пришли и трудности: запасы еды в погребе таяли быстрее обычного. Анфиса делилась с оленем всем, что могла — сеном, овсом, сушеными яблоками и даже частью своей каши, — чтобы он набирался сил. Ее собственные припасы, заготовленные осенью, уменьшались с большой скоростью: мука в мешке осела, картошка в ящике покрылась ростками, а сушеные грибы и ягоды оставались лишь на донышке банок. В деревне обмен был возможен, но Анфиса не хотела просить помощи — она привыкла полагаться на себя, а тайна оленя делала ее еще осторожнее. Вечером, после того как она сменила повязку на его ране и накормила свежими ветками, она села рядом с ним на солому в сарае, освещенном тусклым светом лампы.

"Знаешь, Тихий, — прошептала она, гладя его по теплой шее, где шкура была мягкой, как бархат, — наши запасы на исходе. Ты ешь много, и это хорошо — значит, поправляешься, становишься сильнее. Но мне нужно пополнить их, иначе мы оба будем голодать". Олень повернул голову, его большие глаза смотрели на нее внимательно, уши подергивались, словно он понимал каждое слово. Анфиса улыбнулась грустно, продолжая: "С утра отправлюсь в лес — подальше, к старым дубам, где еще можно найти орехи под снегом или кору для отваров. Может, повезет с силками — поймаю зайца или куропатку. И тебе принесу что-нибудь вкусное: свежие побеги ивы или березовые ветки с почками, они сладкие, как мед. Не скучай без меня, ладно? Я быстро вернусь". Тихий фыркнул тихо, ткнувшись мордой в ее руку, и Анфиса почувствовала прилив тепла — этот разговор, пусть и односторонний, успокаивал ее, как будто олень был частью семьи.