Книга Берегись, чудовище! или Я - жена орка?!, страница 66 – Елена Амеличева

— Думала, уволочешь мою добычу, дрянь? — прошипело оно, и из «носа»-сучка брызнула струйка липкой темной жижи. — Он мой! Мой выкуп! Его жизнь вернет мне мою плоть!

Оно сделало шаг, тяжелый и неуклюжий, но неумолимый. Я отступала, спотыкаясь, прижимая к себе Пузырика, который зажмурился и спрятал лицо у меня на груди. Мы были прижаты к яме, пути к отступлению не было.

И вдруг в голове у меня что-то щелкнуло. Не мысль, а инстинкт, чистое, животное желание защитить своего детеныша. Я почувствовала, как по моим рукам, по спине, пробежала знакомая волна жара. Та самая сила, что спалила избу. Та самая магия, о которой говорил Самайн.

Я не думала. Просто вскинула свободную руку, ладонью вперед, словно хотела оттолкнуть это исчадие ада, и выкрикнула первое, что пришло в голову:

— НЕТ!

Это не было заклинанием. Это был крик души. И он сработал.

Из моей ладони вырвался не огненный шар, не ослепительная вспышка, а короткая, густая волна чего-то невидимого, но ощутимого. Воздух затрепетал, загудел.

Существо, сделавшее уже последний шаг для броска, вдруг замерло, будто наткнувшись на невидимую стену. Его горящиеглазки на миг расширились от изумления, а затем... затем оно издало пронзительный, нечеловеческий визг. Не ярости, а боли. Чистой, невыносимой боли.

Оно затряслось, его тело, сплетенное из дерева и плоти, начало корчиться в судорогах. Корни на руках и ногах стали скручиваться, сжиматься, словно их бросили в огонь. Из ран хлынула та самая темная жидкость, но теперь она шипела и испарялась, поднимая едкий дым.

Оно пало на колени, вернее, на то, что служило ему коленями, и продолжало выть, высоко и жалобно, и в этом вое было что-то... знакомое.

— Н-Никифор? — прошептала, осознав, чей голос скрывался под этим скрипучим ужасом.

— Н-Никифор? — прошептала, осознав, чей голос скрывался под этим скрипучим ужасом.

Существо, услышав свое имя, замерло. Его алые глазки на миг погасли, и в их глубине мелькнула искра чего-то человеческого — боли, осознания, ужаса перед тем, во что он превратился.

— Чароита... — проскрипело оно, и в этом скрипе послышались знакомые нотки. — Прелестная... зеленоокая... дур-р-ра... — Его голос оборвался, переходя в булькающий стон. Он протянул к нам одну из своих изуродованных рук-плетей, не с угрозой, а словно в немой мольбе. — Все... все твоя вина!

— Моя?! — вырвалось у меня. — Ты сам попытался меня убить, подлец! Ты воткнул мне в ногу нож!

— А ты... ты камнем... в башку... — затрясся, и из его «рта», щели в коре, потекла темная слюна. — Я упал... думал, конец... Но нет... Лес, этот гадский лес... — простонал, и звук этот был полон такой безысходной муки, что мне стало почти жаль его. Почти. — Он испил моей крови... пролитой тобой! Он впитал мою боль... мою ненависть... Он сделал меня таким! — Никифор с силой ударил себя в грудь, раздался сухой хруст. — Корни... они пронизали меня насквозь... росли во мне... пожирали изнутри... Это все ты!

Я сжала Пузырика, который тихо хныкал, уткнувшись мне в плечо.

— Зачем тебе мальчик? — спросила, пытаясь отвлечь его, выиграть время. Где же Самайн?

Никифор захихикал, и звук этот был противнее любого рыка.

— Жертва... — прошептал с болезненным подобострастием. — Мне нужна жертва... Я слышал, так сказали темные духи леса... Шептались в корнях, шелестели листьями... — Он затрясся, и на его лице-сучке зазмеилась пародия на улыбку. — Принести в жертву невинное дитя... тогда... тогда они снимут это проклятие! Мне вернут мой облик! Я снова стану человеком!