Книга Семь моих смертей, страница 207 – Ефимия Летова

Убегая, я выбрала себя и ребенка Ривейна, а не его. Мне было проще думать, что брата нет в живых, что Марана не стала бы с ним возиться, даже Брук бы стал, а она – нет. Что она всё равно не вернет мне его, что эта игра в шантаж может продолжаться бесконечно и прочее, прочее, прочее. Так оно и было, конечно же. Но вина съедала меня изнутри день за днём.

Я не использовала все шансы. Я могла остаться там, в экипаже, и только потом, выяснив всё, сбежать…

Но я сделала выбор, так или иначе.

И не могла теперь смотреть им в глаза.

Пегий по моей просьбе искал ребёнка в детских приютах, лечебницах, моргах, среди оборванцев, просильщиков милостыни, в бродячих цирках и даже в домах утех и разврата. Везде и всюду, где мог оказаться десятилетний мальчик, возможно, лишённый уха и пальца – а возможно, уже и нет. Но ничего и никого не нашёл.

Пегий…

Я была благодарна ему до слёз, потому что этот человек, бесконечно далёкий от простого добросердечия, бескорыстия и праведности, за последние два с половиной года сделал для меня так много, больше, чем кто-либо. А я не расплатилась с ним. И сейчас я пошла бы молиться хотя бы на его могилу – но у таких, как он, не бывает могил.

Если бы не Пегий, я искала бы Джуса и братьев намного дольше и рисковала бы, появляясь в городе. Но он помог мне и тут,так что через несколько дней мы встретились с рыжим приятелем из моего детства. Он охал, ахал, размахивал руками и задавал бессчётное количество вопросов, рассказывал про братьев, Смай и своих родителей вперемешку, а я слушала, улыбалась, плакала, кивала – и понимала, что рассказать про себя не смогу. Даже не столько потому, что боялась Ривейна или Мараны. Потому, что мои воспоминания, пусть даже и основанные на лжи, были слишком личными, слишком больными. И как бы мой верный друг меня не пытал, но я так и не сказала, где я была, с кем и почему не возвращаюсь домой, почему продолжаю сидеть взаперти. То, что я живу у Стагера и обращаюсь к нему так запросто, заставляло Джуса непроизвольно сжимать кулаки и цедить сквозь зубы, но все его попытки прокомментировать эту тему я обрывала жестоко и моментально, и он, наконец, притих и смирился.

Одним словом, мы с Джусом общались – при жизни Стагера гораздо реже, чем после его кончины, но приводить ко мне братьев я с самого начала запретила категорически. Писала им записки без подписи, узнавала об их жизни всё до мельчайших подробностей, передавала подарки, но приводить запрещала и сама не приезжала. В конце концов во дворце ещё оставалась Аташа, которая знала фамилию Снэй и адрес моего бывшего дома, и если Ривейн основательно решит взяться за мои поиски и перетрясёт всех…

Как бы то ни было, прошло уже два с половиной года, а ни братьев, ни Джуса не потревожили. Будет ли Ривейн помнить обо мне так долго? Точнее, будет ли так долго страдать его уязвлённое самолюбие?

Честно говоря, иногда так и подмывало попросить погадать: Тшилабу или других, попытаться получить хотя бы тени ответов. Простил Ривейн Марану или нет? Поверил ей или нет? Что именно она ему сказала? В конце концов, сперва его потянуло именно к ней и продолжало тянуть, несмотря на её отвержение. А теперь, когда Марана стала королевой, когда она перестала зависеть от отца, когда, возможно, поняла, что выгоднее наладить с Ривейном отношения… Третьей лишней оказалась я.