Книга Семь моих смертей, страница 111 – Ефимия Летова

- Даже так тяжело?

Он не ответил и тоже поднялся, не резко, но решительно. Свечи вокруг нас пылали, пламя дрожало.

- Давайтекаждый раз мы будем задувать по одной свече. Может быть, к темноте всё же можно привыкнуть. К тому же вы будете не одни. Я буду с вами.

Ривейн не ответил, и я сочла это за согласие, хотя скорее всего он просто не хотел продолжать обсуждать со мной свои «недопустимые» слабости. Выскользнула перед ним, погладила по груди, опустила руку на живот, поджарый, упругий, твёрдый. Еще ниже – ужасно стыдно, но совсем не страшно, разве что – что он меня оттолкнёт. Коснулась через плотную ткань брюк его плоти, которой перестала бояться, которую научилась принимать без отторжения всего за несколько раз украденной у другой женщины близости. Я не верила в милосердие Высших, но что-то во мне сопротивлялось столь грубому нарушению их запретов. Прелюбодеяние – грех. Он грешил по неведению, я – с открытыми глазами.

- Пусть темнота будет для вас ассоциироваться со мной, а не со смертью, – сказала я, свободной рукой беря ближайшую свечу, второй рукой продолжая ласкать его, не отрывая взгляда от его лица. Впрочем, я тоже – смерть, только он об этом не знает. Что я буду делать, если мне прикажут убить его? Если Арванда начнут резать по частям, как и угрожали?

Не могу об этом думать. Не могу об этом не думать.

Я поднесла свечу ближе к нашим лицам.

- Задуйте её сами. Давайте же.

Ривейн молчал, и пламя отражалось в его глазах. Плясало, и с этим шрамом, с этим полубезумным взглядом он походил на демона. Но напряженный упругий член под моими пальцами выдавал вполне человеческие чувства и желания.

Свеча погасла.

Свеча погасла, а темнее не стало, ведь это была лишь одна свеча из многих, но глаза Ривейна как будто продолжали гореть. Я уронила безжизненное восковое тельце на пол, успев подумать о том, что воск может безвозвратно испортить дорогой ковёр. А больше не думала ни о чём: Ривейн дёрнул меня на себя, резко, почти грубо, так, как он никогда раньше не делал, и поцеловал тоже грубо, прикусывая губы, язык, расстёгивая платье, стягивая бельё. Его мозолистые пальцы щекотно пробежались по животу, раздвинули складочки между ног, и из-за резкости вторжения мне стало больно даже из-за пальца… двух пальцев. Я ойкнула, хотя не пыталась отодвинуться от него, и он тут же остановился, словно опомнился, убрал руку. Упёрся лбом в мой лоб.

- Простите.

- Нет, всё в порядке…– тихо сказала я, опережая его обычные вопросы, проводя рукой по его щеке, чуть более колючей, чем обычно. Всем теломподаваясь, выгибаясь ему навстречу. До диванчиков мы так и не дошли, но ковёр с коротким густым ворсом перед окном со снегопадом устраивал даже больше. – Мне не неприятно, мне… Продолжайте, просто не так быстро. Продолжайте, пожалуйста. Продолжайте…

Слут, это сказала я. И сказала вслух. Взяла его за руку и потянула к себе, опускаясь на ковёр, подтягивая к животу согнутые в коленях ноги.

- Никогда не заставляйте меня. Но я сама… Сама… всё в порядке, Ривейн.

Слут, сделай так, чтобы я замолчала!

Он и сделал. Впрочем, совсем молчать не получалось – мои выдохи сквозь сжатые зубы были точно мазки белой краски на чёрном пологе тишины.

***

Я открыла глаза: судя по темноте за окном, если и задремала, то ненадолго. Кажется, по-прежнему я находилась в малой обеденной зале, слишком просторной, чтобы быть моей комнатой. Лежала на ковре у окна. Голая. И не одна: присутствие Ривейна за спиной ощущалось так же явно, как если бы он был сделан из золота, но это было не давящее ощущение, без какого-либо привкуса. Просто я знала, что он рядом.