Книга Хозяйка пекарни, или принцам тут не место, страница 42 – Элен Славина

Я подняла на него глаза. Слёз не было, только сухое, леденящее отчаяние.

— А если я разучусь чувствовать? Если всё внутри очерствеет?

— Тогда, – уголки его губ дрогнули в намёке на усталую, невесёлую усмешку, – ты станешь обычной. Как мы все. Но что-то мне подсказывает, что ты слишком хороший пекарь, чтобы позволить своему сердцу зачерстветь, как несвежий каравай.

Он убрал руку. На моей коже осталось прохладное, чёткое пятно.

— Не пытайся слепить вчерашний вкус. Он сгорел. Ищи новый. Начни с этого. С пепла. С этой боли. Испеки Хлеб Отчаяния. Он будет твоим. А значит, живым. А всё живое может забродить и измениться.

Он развернулся и вышел. Тишина, оставшаясяпосле него, была уже иной. Она не давила. Она требовала.

Я медленно провела ладонью по столу, собирая рассыпанную муку. Взглянула в окно. Струйка дыма почти растворилась в сером небе.

“С пепла, – эхом отозвалось во мне. Хлеб Отчаяния.”

Я сделала глубокий вдох.

Воздух больше не был ватным. Он был холодным, острым и горьким на вкус, как соль. И в этой горечи впервые за день проглянула твёрдая нота – решимость.

Я снова насыпала горку муки. Чужой. Налила воды. Чужой. Но слёзы, которые наконец пробились и упали в миску, были моими. Настоящими. Солёными, горькими и живыми.

И когда я начала замешивать, я не думала о Москве. Я вкладывала в тесто остроту этой потери. Глухую ярость на собственную беспомощность. Холодный страх будущего. И крошечное, упрямое семя – простое желание снова что-то чувствовать. Даже если это будет больно.

Тесто вышло неидеальным, неровным, оно липло к рукам и сопротивлялось. Оно было живым. И когда я накрыла его тканью, мне показалось, я почувствовала под ладонью тихий, едва уловимый толчок. Не вспышка света. Просто тёплое, тёмное, медленное биение.

Это было не возвращение. Это было начало пути вперёд. По тёмной, незнакомой дороге, где единственным компасом было моё собственное, искалеченное, но всё ещё бьющееся сердце.

На следующее утро я проснулась в чужих, слишком мягких шелковых простынях гостевых покоев цитадели. Запах гари все еще стоял в ноздрях и волосах, будто въевшись навсегда. За окном, вместо привычного вида на мостовую Серебряного Рунца, открывался чужой, слишком правильный королевский сад. Лео спал на кушетке у камина, сжимая в кулачке обугленный уголок спасенного им каравая.

Закрывая глаза, я снова видела, как огонь пожирает пекарню. Пламя облизывало полки с мукой, глиняные горшки трескались, а золотистая закваска превращалась в черную корку. Дыхание перехватывало, а внутри все сжималось от пустоты. Это было как физическая боль – невыносимо.

В дверь тихо постучали.

Я ожидала горничную или, может быть, Каэлана. Но на пороге стояли Марта, старый Густав и кузнец. Их лица были серьезными, а в руках они несли не цветы, а инструменты: топор, пилу, мастерок.

— Ну что, лежебока, – сказала Марта без всяких предисловий, ставя на паркетный пол ведро с известью. – Солнце уже высоко. Пора за работу.

Я смотрела на них, не понимая.

— Какую… работу?

— Какую-какую! – фыркнул Густав. – Новую пекарню ставить! Не думаешь же ты, что мы позволим нашему единственному приличному хлебу пропасть?

— Но… там же только пепелище, – прошептала я.

— Пепелище – отличное удобрение, – уверенно заявил кузнец. – Почва после пожара плодородная. Значит, и дело новое крепче встанет.