Книга Отравленная для дракона, страница 75 – Кристина Юраш

— И вы сказали? — напрягся я.

— Нет, что вы! У нас был уговор! Ни слова про вас! — вздохнул редактор.

Я протянул ему чек.

— Благодарю, — сглотнул Красберг, а его брови приподнялись, глядя на сумму. — От всего сердца… Это… Это более чем щедро!

— И вот еще материалы для статьи. Про бегство Мархарта, — протянул я бумагу, написанную Флори. — Ваша задача весь гнев направить на него, — произнес я. — Пусть он будет таким мерзким, что захочется задушить его голыми руками. Сделайте его последней тварью. Хотя тут даже выдумывать ничего не надо. И да, его певичку туда же. Пусть народ мечтает об его смерти! Я хочу, чтобы они готовы были разорвать его на части, как только увидят.

— О, это мы можем! — кивнул редактор, пробегая глазами строчки. — Все будет в лучшем виде!

Я смотрел на него. Молча.

Красберг сглотнул, понимая, что от этой статьи зависит его жизнь. Дрожащей рукой он сунул бумаги в кожаный портфель. Поклонился, как прислуга перед хозяином.

И вышел, рассыпаясь в заверениях, что после утреннего выпуска Мархарта возненавидят даже столичные собаки.

Дверь за ним мягко закрылась.

А я остался один — с её фотографией, с яростью в груди… и с улыбкой на губах.

Я провёл пальцем по еёщеке на фотографии — там, где магия запечатлела слезу.

Хотел бы я чувствовать эту влагу на языке… Хотел бы я слизать её языком, пока она стонет подо мной, забыв, как ее зовут.

Спрятав лицо в руках, я вспомнил ее стон, свой неутолимый голод, свою ярость, свою грубость и ее оргазм.

— Веточка, — прошептал я, погладив сукно стола рукой. — Ты же никогда так не кончала с мужем. Ты же никогда ни для кого так не текла, как для меня. Потерпи немного. Сейчас я решу, что будет тебе приятней, увидеть, как твой трусливый муж мочится на виселице, дрожит и икает от страха или визжит, сорванный разъярённой толпой, мечтающей о его смерти.

За окном был уже вечер. Я разожгла камин и пила чай — не для согрева, а чтобы почувствовать: я ещё здесь.

В груди, там, где пять лет сидел камень тревоги, вдруг стало пусто. Не мёртво — пусто. И от этой пустоты дышалось легко, почти болезненно.

Невидимые цепи, которыми Мархарт сковывал мою совесть, разорвались не с треском — с тихим щелчком, как нитка на старом корсете. И я поняла: банк Лавальд умер. И, возможно, это — первое честное слово, сказанное в этом доме за пять лет.

Банк Лавальд никогда не возродится. Люди больше не доверят свои деньги этому банку. Его репутация испорчена окончательно и бесповоротно.

Я даже не могу продать его кому-то. Банк-то по документам принадлежит не мне! Он никогда не принадлежал мне. Банк Лавальд — собственность мужа. И даже если я отдам все вырученные с продажи картин, гобеленов и прочих ценностей, то это не поможет. Я останусь совсем без денег, без будущего, без возможности начать новую жизнь.

Зато совесть и муж будут очень довольны. Пока он не слезает с любовницы, добрая жена гасит всеми силами его долги.

«Его долги!»

От этой мысли меня затрясло. Я стиснула зубы.

Я нервно усмехнулась.

Я больше не плакала по банку. Не из-за смирения — я попросту перестала видеть в нём часть себя. Пять лет я вкладывала в него не деньги, не стратегии, не рекламу — я вложила в него своё дыхание, свой сон, свою совесть… А он оказался не храмом честности, а могилой, которую Мархарт вырыл прямо под моими ногами.