Книга Дом для Маргариты Бургундской. Жена на год, страница 49 – Людмила Вовченко

Мысли снова попытались увести её в сторону — к ярмарке, к запахам, к неожиданному столкновению. Но она сознательно вернулась к настоящему. К спискам. К планам.

Через два днядом окончательно принял новых жильцов. Дети перестали жаться по углам. Женщины начали обсуждать кухню и стирку. Мужчины — работу. И это было, пожалуй, главным признаком того, что решение было правильным.

Маргарита стояла на крыльце, глядя, как вечер опускается на двор. Лёгкая усталость снова напомнила о себе, и она позволила себе присесть.

— Весной начнём строить, — сказала она вслух, словно подтверждая договор сама с собой. — Сейчас — выстоять.

Вдалеке заржала кобыла. Беременная. Ещё одна жизнь, которая появится здесь, под этой крышей, на этой земле.

Маргарита положила руку на живот и закрыла глаза.

Мысли о море больше не приходили.

О мужчине — тоже.

По крайней мере, сегодня.

Сегодня у неё был дом.

Утро пахло мокрой соломой, дымком от кухни и чем-то ещё — тёплым, животным, настойчивым. Маргарита проснулась не от шума, а от ощущения, будто дом решил сегодня жить громче обычного.

Она лежала несколько секунд, положив ладонь на живот, прислушиваясь к себе. Внутри было спокойно. Ни резких толчков, ни тревожной тяжести — только привычная, уже почти родная наполненность, как будто кто-то устроился в ней с достоинством и не спешит. И всё же — утро было иным.

Снизу донеслось короткое, раздражённое: «Ой, ну вот!», потом шорох, и голос Клер — ровный, но чуть на повышенных нотах:

— Агнешка, не смейтесь, пожалуйста, она мне руку облизывает, я не могу…

— А ты не суй руку, куда не просят, — отозвалась Агнешка лениво. — Пёс не виноват, что ты пахнешь молоком и страхом.

Маргарита закрыла глаза и позволила себе улыбнуться. Смешно было то, что в этом доме, где ещё недавно царила тишина запустения, теперь спорили из-за того, как правильно разговаривать с собакой.

Она поднялась, оделась без помощи, но медленнее, чем обычно. Тело — умное, честное — просило бережности. Вымыла лицо холодной водой, расправила волосы, и, пока завязывала ленту, поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей не хочется спешить, будто она не догоняет жизнь, а ведёт её.

В коридоре пахло мылом, деревянным воском и свежеотстиранной тканью. Правое крыло, куда поселили мастеровых, уже перестало быть «гостевым»: там слышались шаги, приглушённые голоса, где-то стукнуло железо о железо — коротко, по-деловому. Дом наполнялся людьми так, как наполняется мастерская: не болтовнёй, а работой.

Во дворе было прохладно. Трава блестела росой, камни у крыльца темнели от влажности. Клер стояла возле псарни, в одной руке миска, в другой — чистая тряпка, и вид у неё был одновременно обречённый и упрямый. Агнешка, прислонившись к косяку, наблюдала как за спектаклем, где заранее знает финал.

А виновница всего — охотничья сука, одна из тех, что были подарены Маргарите ещё при дворе, — лежала на боку, выставив живот. Живот был заметно округлившимся, соски набухли. Собака дышала часто, но не тяжело, в глазах — беспокойство и то самое доверие, которое животное отдаёт человеку не из вежливости.

— Так, — сказала Маргарита спокойно и присела рядом, не заботясь о том, чтоподол может коснуться влажной соломы. — Как давно она так?

— С вечера, — ответила Клер. — Ела плохо, потом всё ходила за мной, как тень… А утром — вот.