Книга Дом для Маргариты Бургундской. Жена на год, страница 1 – Людмила Вовченко

Утро в Провансе пахло не романтикой из открыток, а реальностью — тёплым камнем, влажной шерстью, хлоргексидином и кофе, который успели выпить только наполовину. Маргарита Лаврентьева уже третий раз поправила прядь волос, выбившуюся из пучка, и в четвёртый раз подумала одну и ту же мысль: если бы кто-то однажды написал правдивую книгу о любви к животным — там было бы больше крови, чем роз.

Она жила во Франции почти восемь лет, но каждое утро в клинике всё равно начиналось одинаково: тишина перед бурей, секунды, когда ещё можно вдохнуть полной грудью и сделать вид, что ты обычный человек, а не тот, кому доверяют чужие жизни — маленькие, горячие, дрожащие.

Клиника «Vétéris Provence» стояла на окраине городка, где богатые дома прятались за кипарисами, а бедные — за густым ароматом жареного чеснока. Здание было современное: стекло, бетон, чистые линии. Только за стеклом всегда происходило такое, что никакой дизайнерский минимализм не мог украсить.

— Bonjour, Margot! — на ресепшене подняла глаза София, молодая, резкая, всегда с идеальными стрелками на веках и голосом, в котором слышалось утреннее кофе.

— Bonjour. — Маргарита кивнула и, как обычно, не улыбнулась сразу. Улыбка у неё была не «дежурной», а настоящей — экономной, как ресурс. — Что у нас?

София протянула планшет, где список приёмов был похож на очередь в травмпункт в последний день новогодних салютов.

— Кошка с одышкой… бульдог после ночи… кролик, который «не ест уже два дня», — она сделала пальцами кавычки. — И… мадемуазель с йорком. Она уже звонила три раза и сказала, что если её «дитя» не примут первым, она напишет жалобу в сеть.

Маргарита подняла глаза.

— Qu'elle écrive. — «Пусть пишет», — произнесла она по-французски и тут же перевела взглядом: София понимала и без перевода, но Маргарита всё равно любила делать это про себя, как внутреннюю привычку не бросать ни одного смысла на произвол. — Йорк подождёт. Жизнь — без очереди.

Она прошла в коридор, где пахло сухим кормом и чем-то ещё — страхом. Страх в клинике был всегда, просто у каждого он пах по-разному: у хозяев — потной ладонью, у животных — горячим дыханием в переноске. У персонала — кофе и усталостью.

Маргарита переоделась быстро. Халат, который на других выглядел белым символом стерильности,на ней всегда становился чем-то вроде доспехов. Она любила порядок: застёгнутые пуговицы, чистые карманы, ручка на месте, стетоскоп не перекручен. Порядок помогал не думать о том, что ты не бог.

Она вышла в смотровую. В углу, на столе, лежала полосатая кошка — взрослая, тяжёлая, с янтарными глазами. Рядом стоял мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, с руками человека, который привык поднимать тяжёлое и не привык просить.

— Доктор… — сказал он. — Она… не дышит нормально.

Кошка дышала. Но так, как будто каждое движение грудной клетки стоило ей отдельного решения.

Маргарита положила ладонь на кошачий бок — тепло, вибрация, пульс. Потом поднесла стетоскоп. Слушала долго — слишком долго для хозяина, но ровно столько, сколько нужно ей.

— Как её зовут? — спросила она.

— Лиса.

— Красивое имя, — сказала Маргарита. — Лиса, ты у нас умница, да?

Кошка моргнула. Маргарита всегда говорила с ними как с людьми. Не потому что верила в сказки, а потому что видела: голос и рука — иногда сильнее лекарства.