Онлайн книга «Жанна Ладыжанская и тайна трёх пицц»
|
Что она говорит?! Как она смеет отбирать у меня мои слова? Кто она такая вообще? Вот я сейчас спрошу, что она о себе возомнила! – Ты… – Я задыхалась от обиды, но сумела взять себя в руки: – Ты зачем пиццу в толстовку завернула?! Испачкаться боялась? Слишком нежная, да, для настоящего дела?! Лицо Токаревой исказилось. Потому что если кто из нас и профессионал, то это – я. Я вижу, что на трудах, когда мы готовим, она сто пятьдесят раз бегает к раковине руки мыть. И ей сложно, Полине-топ. Сложно оставаться в топе, когда твоё восприятие не приспособлено к простому быту школьной гопоты. – Дура! – выкрикнула Токарева, и я засмеялась. Потому что было ясно, кто из нас дура. Это разозлило её ещё больше. – Тебе не привыкать по мусоркам лазить, – заклеймила она меня. – А я… не мараюсь в объедках! Что в этом плохого?! – Может быть, то, что изначально это были не объедки? – предположила я. – Всё равно это нечестно! Мы весь год были лучшими и только в финальном туре проиграли на полбалла! – Это судьба, Токарева, – заметила я. – Не тебе решать, как распределять справедливость. Ты у победителей приз украла! Я помахала перед её носом телефоном с фотографией. Полина скривилась – да уж, пицца, полежавшая в мусорке, такое себе зрелище. – Ты ничего не докажешь! – прошипела она. – Думаешь? – Я усмехнулась. – Хорошо думай. Кстати, где ты толстовку, как у Степанова, умудрилась за вечер найти? Почём драпчик? Токарева стала цвета как толстовка. Я слистнула тошнотную пиццу, и экран заняло изображение толстовки с надписью: «Оставайся странным!». – Ты же поняла, да, что родная толстовка у меня? Там, если ты не в курсе, есть карман. В него иногда кладут разные личные вещи. Соображаешь? Полина-топ соображала. Доказать чужеродность якобы найденной пропажи при наличии реального артефакта – не составит труда. – В общем, ты всё неаккуратно сделала, – резюмировала я. – А это потому, что не надо такие гадости спонтанно проворачивать. Если бы ты обдуманно на дело пошла, то и перчатки взяла бы, и мешок какой-нибудь. А ты прибежала, глаза выкатила, ой-ой, пицца пачкается! Цапнула из раздевалки чужой шмот, заговнякала хорошую вещь, лишь бы самой не изгваздаться… Токарева стояла, прищурившись, и даже не пыталась больше ничего отрицать. И хотя цвет её лица нельзя было назвать здоровым, держалась она, надо признать, с достоинством. – Если бы я чью-то ещё толстовку взяла, – с презрением сказала она, – ты бы в жизни не догадалась. – Ну не зна-а-аю… – Я задумалась. – Ты бы и с чужой толстовкой как-нибудь затупила. Зачем ты вообще новую приволокла? Хотела побыть умной и хорошей? Надо же, вещь только пропала, а ты уже её и нашла. Да ещё так благородно, без объяснения подробностей. Кстати! Я тебе безмерно признательна за то, с каким упорством ты предлагала всем меня простить. Это так мило. – Да что ты?! – Её рот поехал на сторону. – А кто подтвердит, что оставшиеся две пиццы украла не ты?! – Подумай, Токарева, – вздохнула я. – Хорошо подумай. До того, как попытаешься свесить кражу на кого-нибудь ещё. Мне даже стало её жаль. Я и не предполагала, что можно настолько втюхаться в Степанова. Я видела в одном кино, как девчонка, чтобы выставить себя спасительницей, загубила всю компанию. Ради одного какого-то пацана. Ну ладно, допустим, Степанов не какой-то. Но подставлять его по-чёрному, чтобы потом защищать… Маньячество. |