Книга Хранители Братства, страница 79 – Дональд Уэстлейк

Что ж, во всяком случае, я на какое-то время отвлекся от своей личной дилеммы, которую можно было довольно точно выразить в стиле отца Банцолини: «Должен ли я остаться в монастыре, или я должен покинуть монастырь?» Размышления над этим вопросом ни к чему меня не привели, так что отвлечься не помешает. Как отметил сам отце Банцолини в своей статье «Подсознание и Святой Дух»: «Мы думаем, что думаем о чем-то другом, но все равно продолжаем думать об изначальной теме».

Итак, я прочел все статьи, начав во вторник вечером и закончив ранним утром среды. Затем я прогулялся по крытой галерее, стараясь состряпать некие лестные и в то ж время правдивые отзывы о каждой статье. Я мог бы назвать их интересными, что было справедливо в отношении некоторых, например: «Великие боксеры-католики», или «Почему животные не обладают душой». Я мог бы сказать обо всех статьях, что они насыщены фактами, и представлял, как с воодушевлением говорю отцу Банцолини: «Я даже не знал, что…», заполнив пропуск чем-то подходящим.

Но в глубине души я чувствовал, что требовалось нечто бо́льшее. Сомневаюсь, что отец Банцолини, ведя свою обычную жизнь, был настолько завален похвалами за свои писательские труды, что пресытился и стал к ним безразличен. На самом деле, у меня возникло сильное подозрение, что он жаждал всестороннего обсуждения и «позитивного отклика», как он выразился в своей статье «Исповедь: улица с двусторонним движением». Нужно больше, чем парочка заранее продуманных двойственных предложений, чтобы утолить этот голод.

Размышляя над этим, я все больше понимал, что мне понадобится профессиональная – или хотя бы полупрофессиональная – помощь. Брат Сайлас регулярно читал книжные обзоры в «Санди Таймс» и, как мне кажется, он все еще сохранил в душе нечто криминальное. Мог ли он помочь? Не столько с определенными фразами, сколько с общим уклончивым подходом. Уклончивость – определенно то, к чему я стремился, но не был уверен, как этого достичь.

Впрочем, если задуматься, брат Сайлас не производил впечатление уклончивого типа. Какими бы ни были его связи с криминальным и литературным миром, его нынешний взгляд на жизнь был скорее прямолинейным. Поговорить с ним наверняка стоило, но я сомневался, что брат Сайлас был тем знатоком, что мне нужен.

А кто еще мог помочь? Расхаживая взад-вперед по крытой галерее, я раздумывал над этим вопросом, поглядывая во двор, где в тот момент находились несколько моих братьев. Например, брат Оливер, сидя на трехногом табурете, старательно писал очередную «Мадонну с Младенцем»; но – нет, ему не хватало той изворотливости мышления, что я искал. Братья Мэллори и Джером подсыпали мульчу вокруг кустов у передней стены, но они еще дальше отстояли от необходимой тонкости подхода. А кто еще там был?

Кто-то вышел из кабинета брата Оливера в крытую галерею на другой стороне двора от меня. Его капюшон был поднят, затрудняя опознание, но по фигуре и движениям я предположил, что это брат Перегрин.

Конечно! Брат Перегрин когда-то управлял летним театром. Кто мог иметь больше опыта в расплывчатых комплиментах и бережном обхождении с трепетными талантами?

– Брат Перегрин! – воскликнул я, помахав ему рукой, и припустил через двор в его сторону.

Он, казалось, не услышал меня, продолжая целеустремленно шагать к выходящей на улицу стене, возле которой возились братья Мэллори и Джером, но теперь уже не по крытой галерее, а пересекая двор по направлению к главным дверям.