Онлайн книга «Иллюзионист. Иногда искусство заставляет идти на преступление, а иногда преступление – это искусство…»
|
– Здесь? Разве он здесь жил? – Нет, жил он по другому адресу, но в пролет кинулся именно в этом парадном. – Вот как?! Однако!.. – Да, вот именно! Причем совершенно непонятно, что он здесь искал и чем это парадное показалось ему лучше других. – И в самом деле, что он здесь искал? – усмехнулся Полежаев. Он уже понимал: становится «горячо», как в детской игре. – Ну да! Вот как его сюда занесло?! Ежели ему приспичило в пролет кинуться, то мог бы найти дом и поближе к собственному. По материалам следствия, никто из его знакомых тут не жил. – Никто? – Никто. А я хотел восстановить картину его последних минут. Вот, поднялся на самую верхнюю площадку. Ох и жутко оттуда вниз смотреть, в пролет… И никакой зацепочки! – жаловался Кошечкин, поднимаясь вместе с Полежаевым по винтовой лестнице. Аристарх Модестович осмотрелся, и тут же в глаза ему бросилась медная табличка с надписью: «Бережков Л. Ф.» И пока он вглядывался в эту табличку, Кошечкин объяснял: – Стучался я уже сюда. Только никакого толку. Как вымерли все внутри… – Да-да, – согласился Полежаев, – вот именно, вымерли. После чего был разыскан управляющий, но в ответ на вопросы Полежаева он только пожимал плечами. Да, господин Бережков был холост, жизнь вел вполне спокойную. Где служил? Да вроде как нигде… Друзья? Бывала одна дама под густейшей вуалью, но кто она, ему было неизвестно. Вещи покойного? Да вроде ничего особо ценного не было. Квартирку посмотреть можно… Квартирка произвела на сыщиков печальное впечатление: нежилые, пустые комнаты; даже шаги в тишине звучали глухо и недобро. – Искать тут нечего, – подвел итог Полежаев. * * * Бумаги, извлеченные из портфеля покойного Маршанова, дали сыщику много пищи для размышлений. Здесь были нескромные любовные письма, но адресованные не Маршанову и не Маршановым написанные; были бумаги компрометирующего свойства на самых разных людей; были короткие заметки, достойные самой гадкой желтой прессы. Также были и рукописи: видимо, покойный писатель пытался начать роман. Читать их было муторно: слог неуклюжий, персонажи под стать стилю: или безмерно добродетельны – так, что с них буквально капал сахарный сироп, или же так ужасно порочны, что казались страшнее монстров из-под детской кровати. Все рукописи обрывались примерно на десятой странице, – видимо, решил Полежаев, муза автора не выдержала мучений и решила спастись бегством. – Дмитрий Сергеевич! Вы, часом, не интересовались, – какие книги у Маршанова выходили в последнее время? – Так точно, – по-военному четко ответил тот, – в течение последних полутора лет ничего не издавалось, кроме нескольких небольших рассказов в журналах. – Отчего же? – Я справлялся в издательстве. Книги его плохо покупались, издательство отказалось брать его последнюю рукопись. – На что же он жил? – Журналистом работал в желтых газетках, где скандалы да сплетни. – Хм? Так-так-так… Среди прочих писем попалось два весьма интимного свойства, адресованных Бережкову: писала дама и, судя по всему, замужняя. В одно из писем была вложена фотография. Полежаев присмотрелся. Дама на фотографии была чудо как хороша: глаза бездонные, носик изящный, брови соболиные – все, что полагается красавице. Меховое манто, шляпа с огромным атласным бантом и пышным изобилием изящно завитых перьев. В общем, дама не из простых. |