Книга Самая страшная книга 2025, страница 214 – Юлия Саймоназари, Дэн Старков, Дмитрий Лазарев, и др.

Буденного я знал. Поэтому мысленно встроил «ва» в центр «Калерии», получил «Кавалерию» и посмеялся от души.

Мы немного погуляли, потом стало холодать, и мы расстались, уговорившись встретиться еще.

По дороге домой я зашел в библиотеку и взял «Желтый туман». Весь вечер наводил порядок в своей крошечной квартирке – я это делал каждый день, хотя там и пачкаться было особенно нечему, – а потом прочитал книгу.

Она мне показалась детской, но все равно заставляла о многом подумать. Я представил великаншу Архану с лицом Калерии и попробовал вообразить, как бы она правила Изумрудным городом. Так и заснул.

Мне снились желтый туман и бродящие в нем гигантские фигуры. Еще – что я плаваю в этом тумане, ищу Калерию, а с неба гремит страшный голос. Калерию я так и не нашел и проснулся со слезами на глазах.

* * *

Мы снова встретились в парке. Калерия опять задавала мне вопросы, на этот раз сложнее:

– Бывало ли такое, когда тебе говорили, что ты сказал невежливые слова, хотя тебе казалось, что ты вежлив? Кажутся ли тебе красивыми длинные числа? Когда ты беседуешь по телефону, ты четко знаешь, что настала твоя очередь говорить?

Я радовался повысившейся сложности вопросов – это означало, что Калерии я становился интересен. Когда опрос закончился и мы опять погуляли у фонтана, я съел сахарную вату, а Калерия – яблоко. Мы посмотрели на птиц (их было семь), и я попытался завести разговор про Архану и «Желтый туман». Но сегодня Калерии это почему-то оказалось не очень интересно.

– Японский поэт и эссеист Камо-но Темэй описывал землетрясение одна тысяча сто восемьдесят пятого года как величайшую катастрофу в истории мира, – сказала она. – Он писал, что разверзалась земля, рассекались скалы, не устоял ни один дом и храм, все разрушилось.

– Страшно.

Я представил себе, что рушатся здания и под нами трещит земля.

– Нет, – качнула головой Калерия. – Сейчас мы знаем, что это землетрясение было совсем не грандиозным, а урон от него оказался небольшим. Просто сознание поэта соответствовало эпохе: упадок государства и буддийского учения, междоусобица. Катастрофа в головах преувеличила силу природного катаклизма.

Она рассказывала про японского поэта немного отстраненным и каким-то механическим голосом, будто вкручивала знания в мою голову. Мне это не нравилось. Но мне нравилась Калерия, так что я слушал и терпел.

– Я думаю про все это, и мне кажется, что то, о чем нам рассказывают эссеисты, ученые, историки – особенно историки, – пропущено через фильтр, искажено и переврано.

Калерия подняла на меня взгляд. Ее покусанное пчелками лицо было без косметики, волосы лежали очень просто – мне такая естественность показалась непривычно честной.

– Люблю историю. Нет, – поправился я, – не люблю, а иногда про нее читаю.

Хотелось сказать, что упорядоченность и неизменяемость событий прошлого меня успокаивают, но я вспомнил про этого ее японского эссеиста и задумался.

Мимо нас, держась за руки, пробежали два малыша в разноцветных курточках. Я улыбнулся, потому что знал: детям всегда следует улыбаться. А Калерия не удостоила их взглядом.

– Хорошо, что любишь историю. – Она положила мне руку на плечо, и я затрепетал: это был наш первый тактильный контакт. – Тогда, может быть, ты знаешь, что на картах до шестнадцатого века нет пирамид? Только маленькие, вроде пирамиды Цестия в Риме. Есть крепости, башни, даже животные, а великих африканских пирамид нет.