Книга Самая страшная книга 2025, страница 198 – Юлия Саймоназари, Дэн Старков, Дмитрий Лазарев, и др.

Федор знал, что сейчас случится: Матушка попирует вволю.

Коридоры теперь не путали – помогали. Федор шел в полутьме кирпичного лабиринта, опасаясь столкнуться с Василем.

«Ой-йею, Федор Кузьмич, глупый ты человек!» – сам собой вспомнился голос цыгана. Но самого его не было, и хотелось верить, что уже не будет.

Федор брел на запах детей: железо и жимолость, но какие-то свойские, родные… За одним из многочисленных поворотов перед ним возникла приоткрытая дверь. Недолго думая, он вошел.

Внутри было много игрушек. Грубо сработанных, большей частью деревянных, но и они создавали уют. На широкой кровати с соломенным матрасом лежали дети. Боясь разбудить, Федор аккуратно сел на край матраса. С нежностью потрепал непослушные светлые вихры сына, погладил дочь по пухлой розовой щечке.

В мертвой груди поселилось странное чувство – смесь умиротворения и страха. Федор смотрел на своих воскресших детей и не мог налюбоваться. В уголках глаз, на козелках ушей, на кончиках губ все еще чернели жирные капли высмерти. Даже страшно представить, что пережили малыши при встрече с Матушкой…

Ах, надо бы харчей каких-никаких принести, а то, поди что, голодные будут, как проснутся!

Когда Федор встал с кровати и собрался идти за едой, в дверях уже стоял Василь со сверточком домоткани. Руки цыган сбил в кровь, на пальцах не было ногтей – словно он долго и с усердием царапал что-то твердое, в курчавых волосах застряли комья земли.

– А я тут, ой-йею, как раз с гостинцами… – Глядя на Василя, Федор едва сдерживал крик. Крупные градины слез побежали по щекам, он изо всех сил зажал себе рот. – Сочувствую тебе насчет жены, Федор Кузьмич. Ты не бойся, я тебе про дела наши на кладбище вспоминать не буду… Понимаю все, не дурак. Но ничего: стерпится – слюбится!

Тихая горечь – не то от жалости, не то от разочарования – накатила соленой волной, налипла водорослями, осела морской пеной. В детстве все виделось куда более притягательным, таинственным, героическим, словно в приключенческой книге про пиратов. В двадцать восемь сказочность и авантюризм смылись, остались только неприглядная иглобрюхая реальность и нечеткая фотография, сделанная в середине двухтысячных на мыльницу «Kodak»: внук и дед застыли в обнимку на фоне списанного рыболовного сейнера, переделанного под брутальный дом. И глядя на этот кадр – осколок счастливого лета, – Марк всегда ощущал ветер в волосах, вкус северного моря на губах, запах водорослей, тепло солнечных лучей; и что-то необъяснимое, давно позабытое и возбуждающее манило его на крошечный остров.

Теперь же он смотрел на проржавевшее жилище, засевшее между остроугольных камней, и не мог понять, зачем он так рвался сюда, на край света.

Днище дома-сейнера облепили молочные наросты – колонии морских желудей, – испещренные отверстиями, в которых будто притаились клювы. Между усоногих раков втиснулись плоские и спиральные раковины моллюсков. Вдоль темно-бурого окислившегося борта свешивались мотки веревок и сетей, похожие на снопы морской капусты. В носовой части ютилась облупившаяся рубка в рыжих подтеках, вместо мачты над ней поднималась чуть накренившаяся труба, выкрашенная копотью в матово-черный. Среднюю часть судна отъела небольшая будка (насколько Марк помнил, внутри был сход в машинное отделение и еще какие-то крохотные помещения) – на крыше громоздилась грузовая колонка, от которой тянулись три стрелы. Две были опущены, третья, промысловая, нависала над палубой.