Онлайн книга «Самая страшная книга 2025»
|
Когда вскрывали гроб Софьи, Федор не выдержал и заплакал. Он вытянул тело жены из отсыревших досок, такое легкое, почти невесомое. Оно почернело и высохло, от него дурно пахло, но Федор этого не замечал. Он прижимал тело к груди и все шептал: – Сонечка, Сонечка, любимая моя… Когда вскрывали детские гробики, у Федора случилась истерика. Он беззвучно плакал, целуя иссохшие трупики и поливая их слезами. – Ну всё, всё, Федор Кузьмич… Самое страшное мы прошли, осталось домой отвезти… Было что-то невообразимое жуткое в этом слове «домой». Какой же это дом, если обитатели называют его Приютом? Вынужденное пристанище, насильное бессмертие, мертвая жизнь… Все это так мучительно тоскливо… «Я, ой-йею, думаю так: если заперли в гроб и по церковному обряду проводили, то Матушка почему-то не может эту душу найти… Я ведь тебя тоже в гробу в Приют привез… Помнишь?» Эти слова нареза́ли круги внутри черепа. Родились нехорошие мысли… Когда цыган повернулся к Федору спиной, тот подобрал лопату и с силой съездил по курчавому затылку. Цыган охнул и рухнул как подкошенный, но его одежда не расцвела кровавыми цветами. Значит, просто вырубился! Дело пойдет нужным ходом. Федор не был уверен, что все сработает как надо, что не придется потом целую вечность сосуществовать с тем, кого предал. Но ужасно, ужасно, ужасно не хотелось быть обязанным этому приторно-доброму человеку, этому бескорыстному самаритянину… Федор утешал себя, что таил Василь какой-то недобрый план: ну не может быть способным на бескорыстие сын, брошенный отцом. Неспособен на добросердечие хитрый цыган, что в каждой крупице судьбы умеет найти выгоду. Федор уложил бессознательного Василя в гроб, накрыл крышкой и столкнул в могилу. Следом отправились детские гробики. Забросать яму было куда легче, чем долбить мерзлый грунт, и вот уже над ямой вырос холмик бурой земли. Федор спрятал следы работы, закидав могилу свежим снегом. Он дотащил трупы до края кладбища, закинул их на телегу да и был таков. * * * Вот уже замаячила впереди полоса больного, уродливого леса. Он рос абы как: одно дерево закручено вокруг себя, как штопор, другое – один ствол без веток с жидкой растрепой вместо кроны, третье – лежащее на боку бревно, а из него тянутся свежие побеги. Все страшные, разные, отвратительные: такова граница Навьей засеки. Кобыла перетащила телегу за черту, и немедленно, в сие же мгновение немилосердная метель сменилась горячим полднем. Лошадь, чуя привычные края, потащила телегу быстрее – к родной уже конюшне. Спустя версту-другую под покрывалом зашевелилось. Федор откинул его в сторону и вскрикнул: тело жены рассыпалось в мелкий прах, как папиросный пепел. Прах просыпался сквозь доски. Телега пару раз подпрыгнула на куширях, и на сене остался лишь бледный след. Дети же, наоборот, наливались соком, булькали и кашляли черной дрянью. Младший, Вася, распахнул пустые глазницы. – Пфхапка… – прохрипел он. – Мама, мхамфочка! – кричала дочь. – Где мы, где мы? Я нха, кхе-кхе, я на небушке была. Мамочка, где же ты?! Ах, глупая моя башка! Цыган ведь ясно сказал, что только родные по крови люди могут в Приют войти. Это что же я, свою Сонечку зря потревожил? А как же детки мои без нее?.. Лукерья и Вася заметались вдруг быстрыми тенями, силуэты их словно стирались о душный воздух. Дети бились в истерике, громко кричали, будто их жгли заживо, а спустя мгновение они исчезли. |