Книга Самая страшная книга 2025, страница 172 – Юлия Саймоназари, Дэн Старков, Дмитрий Лазарев, и др.

Света достала телефон, по памяти набрала номер. Длинные гудки вплывали в уши, вгоняя тревожную иголку еще глубже в плоть. Не отвечает. Хотя там же утренник, ну конечно. Потом увидит и перезвонит.

Но.

Пока оставалось это «но», любые объяснения казались пустышкой. Света вздохнула и решительно зашагала к перекрестку.

Врачи в синей униформе грузили носилки в машину – на них громко стонал мужчина. Ни его лица, ни одежды Света рассмотреть не успела.

Неподалеку, вписавшись в заборчик, пристроилась легковушка. Около нее на снегу сидел еще один мужчина, обхватив руками голову, а рядом с ним возвышался полицейский с планшетом.

Кого-то сбили. Видимо, не насмерть, что грело душу, пусть даже это были незнакомые люди.

Но вот взгляд скользнул немного в сторону, туда, где все еще суетились два врача «скорой помощи».

На обочине дороги, прикрытый плотной тканью, сиротливо лежал крохотный комочек.

Иголка сломалась.

Света упала на колени и истошно завыла.

Андрюшка был человеком. По крайней мере, так всегда утверждал его отец Никита Петрович.

«Плавает как утка, крякает как утка, не иначе как утка, – любил говорить он. И переиначивал на свой лад. – Ты выглядишь как человек, говоришь как человек, думаешь как человек. Разумеется, ты человек! И не верь никому, кто скажет обратное».

Андрюшка и не верил. Вообще никому. И папе тоже.

Потому что папа ошибался. Андрюшка выглядел не совсем как человек. У него было две ноги, две руки, голова и два уха. Парные глаза и ноздри и даже один рот. Наверное, он и внутри мало чем отличался от человека, но в остальном был другим. Его прозрачная кожа, плотная и очень гладкая, совершенно лишенная волос и пор, позволяла видеть все сосуды и мышцы. Смотреть на него было неприятно.

Андрюшка это знал очень хорошо, ведь он и сам не любил смотреть на себя в зеркало. Что там говорить о других! Еще совсем маленьким Андрюшка слышал, как мама призналась отцу, что ее несколько раз стошнило, когда приходилось менять пеленки в роддоме.

Но это было неважно, потому что он думал не как человек.

Возможно, всему виной были общество и мамино воспитание. Андрюшка много читал и смотрел телевизор, там почти всегда виноваты были люди вокруг и мама. Это ему нравилось. Мама и впрямь была всему виной. Ведь она родила его таким.

Андрюшке с самого детства нравилось прятаться в груду тряпок, одеял и подушек, скрыть под ним свое странное, ни на что не похожее тело и следить за мамой светлыми блеклыми глазами до тех пор, пока она не заметит и не схватится за сердце.

Мама любила Андрюшку как умела. Не так, как папа, но куда лучше. Она занималась с ним, кормила его дорогой питательной смесью и нашла врача, чтобы ходил к ним вместо участковой докторши из поликлиники. Той самой, что упала в обморок, едва мама развернула пеленки. Эта история считалась забавной байкой их маленькой семьи. Папа любил вспоминать это и даже иногда мог всхохотнуть, представляя, как извинялась докторша, спешно натягивая пальто уже в коридоре и второпях не попадая в рукава.

Мама и Андрюшка не смеялись. Мама даже улыбалась редко, а Андрюшка не умел этого делать.

Ему уже было пять или шесть, когда они обнаружили, что он все-таки не совсем похож на человека. Заодно узнали, что мама продлила себе жизнь, не решившись кормить сына грудью.