Онлайн книга «DARKER: Бесы и черти»
|
– Смотреть сына хочет. – Дай мне здоровья! – Царь мой, награди министром! Я с трудом обернулся – в шее как будто что-то отломилось и теперь мешало. Тележку остервенело толкала Танька. Глаза у нее были безумные, подносом блестело. – Забрали они малыша. Не успел он мне Яшеньку, а я ж потомственная бабка. Ну так другого Яшу себе прибрала. – Танька объяснялась с пустотой. Я попытался притормозить ногами, но все вокруг вдруг затрещало, и вдали восторженно заорали, завыли и залаяли. И Танька, только что сосредоточенно меня толкавшая, бросила тележку и кинулась к гигантскому борщевику. Начала, одурев, по-обезьяньи на него карабкаться, но стебель чавкнул и преломился. Танька упала, тут же стала извиваться и хрустяще танцевать – корчилась на земле, словно жук, которому срезали голову. А потом сверху обрисовалась исполинская чешуйчатая фигура. И запах коровника сменился вонью гниющего мира. Чиркнуло, Танька закончила виться. Легла с мраморным лицом возле поваленного стебля борщевика – точь-в-точь картежник из моего детства, – вытянулась и со счастливыми криками пошла выбрасывать из живота восьмерки кишок: – Как же хорошо! Внучка рождаю! Пахло мертвой прелью. Я зажмурился и против своей воли надел галстук. Кое-как почистился и вдруг вспомнил, как важно было дать для вербатима сейчас что-то нутряное, нежданное и этим все закончить. Может, надо что-то просить? Умолять вернуть мне Киру? Тогда я набрал воздуха, открыл глаза, увидел перед собой затянутый мембраной зрачок отца и… не сказал ничего. Черт № 8 Максим Ишаев Туннели Часть 1. Дом Дом стоял в конце улицы, на окраине деревни, где дальше, за оградой, раскинулся во всю ширь степи бескрайний мелкосопочник. Дед не то чтобы сторонился людей, но держался особняком – ценил уединение. И дом был ему под стать: тихий и старый. Под ногами Артура Савина выли половицы всюду, куда бы он ни ступил, и скрип разносился по осиротевшим комнатам, как рассыпанный бисер. Сквозь пыльные окна и тюль с улицы падал серый свет. Между стекол, сложив молитвенно лапки, лежали белые, почти прозрачные трупики мух и жучков, похожие на маленьких ангелов. Временами с чердака доносились шорохи, и, будто поддерживая разговор, им вторил погреб. Погреб. Мысли пробудили в памяти запах земли, картошки и гниения. Но дед говорил: так пахнет жизнь. Вот только чья? Он умер на днях не пойми от чего. Наверное, от всего сразу: болезней, грязной воды, паленой водки и курева, тоски и одиночества. В общем, от старости. Так решил для себя Савин, когда накануне вечером в его квартире раздался трезвон телефона и ввинтился в череп саморезом. Пока какая-то женщина из сельской управы объяснялась и без конца соболезновала, в голове бряцали колокольцы, многократно усиливая похмельную мигрень. Нашли в постели. Умер во сне. Других родных нет. Номер в блокноте… Савин слушал урывками, будто рассказу мешали помехи на линии. Отвечал односложно: понял, спасибо, приеду, приеду. Поел, принял душ, лег пораньше и на следующее утро отправился в деревню, где не был больше двадцати лет, чтобы похоронить деда, которого почти забыл. После двух часов езды – сперва через бор по трассе, отмеченной по обочинам кенотафами, затем по пыльным проселкам между полями кукурузы и подсолнуха – показалось село, зажатое в долине. |