Книга Рыжая обложка, страница 47 – Сергей Королев, Антон Александров, Вадим Громов, и др.

Но подлинным искусством, разумеется, был не этот короткий рассказ.

Нет, подлинным искусством была моя любовь к моему убийце.

Я – окоченевшие, в запекшейся крови куски, оставшиеся от меня прошлой, – лежу в черных полиэтиленовых мешках, жду червей и жуков-трупоедов. Вокруг тьма, пахнет сырой землей. А над головой шумит лес. Скоро корни нащупают мое тело, и оно станет частью леса – лишь удобрение, слизь, полная питательных элементов.

Я слушаю лес, наслаждаюсь его мелодией.

Всю прошлую неделю я была оглушена – собственным воплем, затем хрипом, мычанием, скулежом. Когда я больше не могла издавать каких-либо звуков, я по-прежнему была оглушена. Вопль застыл у меня в ушах даже после того, как уши отрезали. Вопль застыл у меня в голове даже после того, как я перестала что-либо соображать.

Тишина пришла на седьмую ночь.

К тому времени у меня уже не было ног – мой убийца их ампутировал. Специальным ножом он рассек кожу, затем мышцы, прижег кровеносные сосуды и взялся за пилу. Следом он забрал у меня руку.

Изрезанная, изорванная, я лежала на столе обрубком изувеченной плоти. Если бы мой убийца не был профессиональным хирургом, думаю, я бы умерла раньше. А так он сумел растянуть свой катабасис на долгие семь ночей. Библейская цифра, пускай здесь и нет религиозного подтекста. Семь дней – это отпуск на море, куда он отправил своих жену и дочь. Он все спланировал загодя. Его замысел, его искусство. И вот все завершилось, он понял, что достиг того метафизического дна, к которому так стремился. Увидел… нет, узрел ту бездну, в которую способна провалиться человеческая душа.

Он узрел, что предела не существует, а все мыслимые границы очерчены разумом человека. На седьмую ночь он понял, что его рассказ – его литература, ради которой он отважился на столь кошмарный поступок, – никогда не станет искусством. Никто не прочувствует достоверности, ведь для этого нужно иметь с чем сравнивать. У его искусства нет и не может быть почитателя, потому что, если таковой сыщется, мой убийца сам – голыми руками – расправится с ним. С тем чудовищем, кто сумеет понять, сопоставить, насладиться.

Подобное творчество способно только шокировать – тех, кто не искушен. И вызывать зевоту у тех, кто с таким уже сталкивался. В обоих случаях все сводится к эпатажу.

Банальность, скука.

Так сказал мой убийца – стоя передо мной на коленях, со слезами на глазах, – так он напишет в своем рассказе. Слова, размышления… Достоверность, осмыслить которую в силах лишь тот, кто сам стал убийцей.

Поэтому он откажется от достоверности. Он превратит все в фантасмагорию, выведет жирный крест на своем глупом замысле.

А я лежала и слушала. И смотрела на него уцелевшим глазом. И ничего не слышала, ничего не понимала.

Я даже ничего не ждала – просто смотрела, смотрела, смотрела. Смотрела сквозь марево боли, в омуте которой барахталась. Равнодушно ждала, что будет дальше.

И вот тогда все закончилось.

Я прочла это в его взгляде, услышала в звучании его голоса, пусть и не поняла слов. «Все закончено», – сказал он и протянул ко мне руку. Я вздрогнула, на что он меня успокоил, пообещал: больше никакой боли.

Он сменил капельницу. Вновь посмотрел на меня – с нежностью, с состраданием.

Тогда-то я и осознала – яркой ослепляющей вспышкой, – как сильно ему благодарна.