Книга Рыжая обложка, страница 41 – Сергей Королев, Антон Александров, Вадим Громов, и др.

Бебур вспомнил черную тень возле дома дяди Валеры, колышущиеся занавески. Чуть не застонал от страха и отчаяния.

– С инвалидом вы здорово лоханулись, – вздохнул Говноед, – потому что ебанаты. Зато бабу красиво расписали. Эти вот, – он легонько пнул мертвого Цыгу, – только еблю с сестрами всю ночь записывали. Сюда, вроде, сунулись, но мусор быстро их размотал. Сука, кто же знал, я думал, дурь усыпит его и все от души покуражимся, а он озверел, сука.

Бебур молча смотрел то на Говноеда, то на ствол в его руке. Он понимал, чем все закончится. И хотел одного – чтобы это произошло быстро.

– Хули вылупился, как рыба? – спросил Говноед. – Эту надо кончать. Сможешь?

Дура смотрела на них, улыбалась, как маленький ребенок.

– Если с-смогу, отпустите?

– Ты ебу дал, что ли? – усмехнулся Говноед. – Столько всего видел и слышал. Нет, дружок, я тебе потому про это и рассказал, что хочу в помощники тебя взять. Ты из всех ебанатов самый адекватный, раз один в живых остался. Значит, не совсем ебанат. Ладно, сделаем так. Ее я сам…

Говноед выстрелил, и Дура мигом затихла.

– Сразу спокойнее стало. Вставай, ебанат.

Бебур медленно поднялся, застыл, с трудом сдерживая дрожь в коленях.

– Давай так, – Говноед подошел ближе. – Как там твой кореш говорил? Никто больше трех ударов кастетом не выдерживал?

Бебур шумно сглотнул, глядя, как Говноед нацепил Троечку.

– Выстоишь три удара – беру в помощники. Идет?

Бебур не успел ответить. Говноед прицелился. Подмигнул.

– Я буду считать. А ты терпи. Поехали. И р-раз…

Раньше я думала, что лес – это всегда тишина. На самом деле лес полон звуков: он искрится птичьим щебетом, хрустит сухой веткой, шепчется листвой. Правда, слышишь это не сразу. Нужно отойти от городской какофонии, вернуть себе слух. Тишина леса – это оглушение обывателя, не иначе. Но когда слух возвращается, начинаешь различать то, что считал отсутствием звука. Так и узнаешь, что лес – это не тишина. Это мелодия.

И сейчас мелодию эту нарушает урчание двигателя.

По заросшей проселочной дороге в лесную обитель вторгается машина, продирается вглубь. Машина в лесу – всегда вторжение: грубое, неистовое. Оглушающее.

Любое вторжение оглушает.

Но вот двигатель глохнет. Мужчина за рулем нервно оглядывается, изучает местность вокруг. Убедившись, что поблизости никого, он хлопает дверью, вынимает из багажника лопату.

Мелодия леса возвращается постепенно – птицы, ветки, листва… И все это время мужчина молча роет землю. Влажные комья, корешки, потревоженный червь. Темные пятна у мужчины подмышками, горячая соленая капля, сползающая у него по щеке. Он вытирает лоб, вздыхает, задумчиво смотрит на дно ямы.

Я знаю, что в данный момент он счастлив. Ему хочется скорей уже все закончить, умчаться домой. Там он вымоет машину из садового шланга, тщательно вычистит подвал, сам примет душ. Затем заварит себе чай, выкурит сигарету.

Когда на мир наползут сумерки, мужчина откроет ноутбук, коснется клавиш. Что он собрался написать? Нечто сжигающее его изнутри, рвущееся наружу. Слова – в предложения; строчки – в абзацы. Экспрессия в чистом виде, художественный – если так можно выразиться – текст, произведение искусства. Таково воплощение замысла, без чего мужчина не может спать по ночам.