Книга Больше чем любовь, страница 4 – Ирина Аллегрова

Впрочем, в тот же вечер Савельева избили, и он попал в больницу с сотрясением мозга. Милка купила апельсины и пришла его навестить. Но Савельев не захотел ее видеть. Два дня она простояла под окнами его палаты, а на третий (вернее, это была уже ночь) влезла к нему в окно.

Он лежал, уставясь в потолок, и был такой же бледный, как бинты, которыми его перевязали.

Милка присела рядом, зашептала ему в ухо:

— Сань, я тут не при чем! Эти придурки просто обалдели, козлы какие-то, козлотуры...

Савельев медленно прикрыл глаза, словно не желая ее видеть. Казалось, прошла вечность, прежде чем она услышала:

— Хотят тебя, а бьют меня.

— Я же говорю: придурки... — Милка горячо дышала ему в ухо. — Как будто нет другого способа обратить на себя внимание! — она осторожно дотронулась до его руки.

— Ой, Саня, ты ледяной весь, как...

-...покойник, — продолжил он с потрясающей своей ухмылкой, которая сводила ее

с ума. И тут же сморщился от боли.

— Ну, нет, — горячо шепнула Милка, и рука ее скользнула к нему под одеяло, — я этого не допущу!

На всю жизнь запомнилось ей это ощущение — мускулистый юношеский торс, подрагивание теплого бедра и тоненькая жилка, пульсирующая в ложбинке паха...

Насмешливый голос накрыл ее, как гром:

— По-моему, это ты обалдела.

Милка вздрогнула. И прошептала:

-...Да. Я, кажется, на все готова.

— Так прямо уж "на все"? — прищурил глаза Савельев.

— На все, на все... - одними губами сказала Милка.

— Тогда оставь меня, пожалуйста, в покое, — выговорил он раздельно.

— Нет! Нет! — Милка понимала, что отступать нельзя, невозможно.

— Почему?

— Ты этого не хочешь.

— Ты думаешь? — хрипловатоспросил Савельев.

— Я ч у в с т в у ю — пробормотала Милка голосом, срывающимся от еле сдерживаемого торжества.

И осторожно сжала руку...

Но в следующий миг что-то холодное ударило в лицо, она, вскрикнув, отшатнулась. Это Савельев плеснул на нее водой.

— Ты мне не нравишься, — шепнул он, оскалив зубы. — Отвали.

Милка вытерла лицо... Сейчас она готова была убить Савельева, ударить по его больной голове, вцепиться в израненное лицо ногтями...

Но тут заметила, как что-то сверкнуло в темном углу палаты. Чьи-то глаза смотрели на нее, не отрываясь. Приглядевшись, она увидела мужчину, лет сорока.

— А вам я нравлюсь, дяденька? — спросила она, кусая губы, чтобы не разрыдаться.

Мужчина промолчал, и Милка подошла к нему поближе, наклонялась, чтобы он лучше разглядел ее.

— Ну, говорите, не стесняйтесь! За правильный ответ — приз!

— Нравишься, — послышалось из тьмы.

Ну вот и месть. Это куда лучше, чем ударить или исцарапать. Милка оглянулась на Савельева и, улыбаясь, стала раздеваться.

В лунном свете тело ее мерцало, как перламутровое.

Раздетая, она прошла мимо Савельева и легла в постель к незнакомцу...

Потом в ее жизни было бесчисленное множество мужчин, но никому она не отдавалась с такой страстью, с таким диким наслаждением, как этому невидимому телу, в узкой поскрипывавшей койке, рядом с избитым по ее приказу одноклассником, который — она точно знала — любил ее русоволосую подружку Лену Бардину...

Милка считала ее одним из самых загадочных существ на свете: ладно, умна, улыбчива, допустим даже, обаятельна, но... этого же мало, чтобы все оглядывались вслед!

Казалось, ее окутывала какая-то тайна: если бы вдруг выяснилось, что Бардина — дворянка княжеских кровей, никто не удивился бы. От Милки же потребовали бы доказательств и доказательств подлинности доказательств — и, даже убедившись, все равно бы долго сомневались.