Книга Чистое везение, страница 69 – Марьяна Брай

Не став дожидаться, когда мои мошенники, охочие до ужина, выйдут, перешла к первой теплице и замерла за ней. Не прошло и пяти минут, как дверь чуточку отворилась и высунулась первая голова. Потом по одному, той же дорогой, словно муравьишки, все четверо вернулись в свой стан.

Я подождала еще какое-то время и с чувством выполненного разведывательного плана отправилась спать. Жизнь моя становилась как минимум интересной. И если бы не Агафья с ее монастырём, и батюшка с полным отсутствием совести, её можно было бы назвать счастливой.

Не зря говорят: черта вспомни, он тут как тут.

Отец явился на следующий день после обеда. И если бы не Никифор, учёному вновь пришлось бы вести беседу с очередным моим родственником, заявившим на меня свои права.

Я решила не строить больше из себя оскорблённую девицу и иметь в виду отца как некую точку сопротивления своему монашескому будущему.

— Еленушка, милая, глянь, я ведь не один, — мужчина был причесан на один бок, но также как и в прошлый раз, слегка пьян. Он держал на руках тугой сверток в шерстяном одеяле. А рядом с ним, пытаясь вырвать младенца из рук Степана, суетилась девка лет двадцати пяти, не больше.

— Он еще маленький, батюшка, отдай его матери, — я старалась рассмотреть его новую пассию, но та, как могла, прятала лицо. Даже отсюда, на расстоянии метров пяти, по движениям ее было понятно, что ей стыдно.

— Айда к нам, Елена. Я тебя в жись не обижал и обещаю не обижать. Мать твоя как хотела всегда в монастыре жить, так и пусть живёт. А мы живые с тобой, и радостей вокруг глянь, сколько, — радости в нем и правда было побольше, чем в матери. Но пьяная радость в обед — не всегда счастье. Чаще это обычный алкоголизм.

— Я здесь хочу остаться. Работать здесь хочу. Помогаю экономке,и платят достаточно… только вот…

— Чаво? Обижает кто? — мужчина, наконец отдал проснувшегося и заревевшего младенца в руки сожительницы, которая тут же метнулась к коляске и без чьей-либо помощи залезла туда, несмотря на тяжелый сверток в руках.

— Тетка и меня хочет забрать в монастырь.

— Говорю ведь: поехали с нами! — он как будто протрезвел, взгляд отца остановился, движения его стали точными и уверенными.

— Не поеду. Просить хотела…

— Проси, чего надо. Хучь денег, хучь защиты, — желваки на его подбородке заходили, как здоровые рыбины в мешке рыбака.

— Напиши мне разрешение или чего там можно написать… разрешение мне остаться здесь. Ты же отец, значит, можешь мне такую бумагу сделать? — я с надеждой смотрела на него.

Боролись во мне и отвращение, и откуда-то взявшееся сожаление, и обида за мать. Но сильнее всего было одно желание: чтобы все они оставили меня в покое.

Отец постоял несколько секунд молча, а потом, глянув на меня то ли с тоской, то ли с жалостью, откашлялся и сказал:

— Гумагу я в канцелярии оформлю, но на одном условии, — он смотрел мне прямо в глаза.

— На каком? — сухими губами прошептала я и подошла ближе к ограде.

— В воскресенье будет тебя забирать мой человек и привозить к нам на обед. Должна ты брата своего знать, — он говорил это так, словно точно был уверен, что я не откажусь.

— Я подумаю? — спросила я.

— Думай, я жду. Минут десять у тебя есть, — он отвернулся и с опущенной головой пошел к коляске.

— Девка, соглашайся, — голос Никифора напугал меня сначала. Но когда зашла за угол и внимательно на него посмотрела, поняла, что он серьезен.