Книга Шпионский маршрут, страница 40 – Александр Тамоников

— Но нам известно, что вы неоднократно привлекались немцами для каких-то работ. За вами даже присылали машину, — настаивал старлей. — И об этом есть свидетельства, в том числе и немецкие.

— Местный начальник полиции по фамилии Корсун был человеком старательным. Но при этом очень недалеким. И как многие ему подобные, очень тщеславная и самонадеянная сволочь.

Фотограф снял очки и принялся протирать их носовым платком.

— Он очень любил выполнять и перевыполнять немецкие распоряжения и при этом сопровождать их подробными отчетами и фотографиями. Правда, таких пластинок вы у меня не найдете. Их он всегда забирал. Да, я ездил с ним, когда он собирал по округе евреев. Да, я видел и снимал, когда он собирал молодежь для отправки в Германию. Когда он выявлял неблагонадежных и вешал их на площади, я тоже это снимал. Я ездил с ним и снимал. Он приносил фотопластинки, я снимал, он забирал эти пластинки. Я свидетель, у которого нет никаких доказательств.

— Интересная история, — покивал Костиков. — Но я имею право вам не верить, Петров.

— А я и не прошу мне верить, — совершенно спокойно ответил фотограф.

— Вы так говорите, потому что знаете, что Корсун ушел с немцами, а вы теперь для него недосягаемы. Но есть нестыковка, Иван Дмитриевич. Почему Корсун, уходя, не забрал вас с собой или, что проще, не убил? Раз уж вы свидетель его преступлений. Рассчитывал вернуться? Или использовать вас как своего агента? Может, он и не ушел с немцами, а по лесам прячется?

— Корсун не может меня убить, как бы ни хотел. И тем более не может сюда вернуться, — фотограф водрузил очки на нос. — Он тоже спрашивал меня, за что я, такая ничтожная старая размазня, получил Георгия. Он так обнаглел от своей власти, что регулярно приходил вот сюда, пил шнапс, закусывал конфискованным салом, об этом и спрашивал. И однажды я ему рассказал, а он этого рассказа не пережил.

— Не понял, — соскочил с прилавка Костиков.

— Вот в этой комнате я показал ему, за что получил своего первого Георгия. Принес с соседского двора двузубые вилы и показал. В один из дней четырнадцатого года наш батальон трижды поднимался в штыковую контратаку.

— Минутку! — старлей оборвал фотографа, обошел прилавок и впился в него глазами. — Вы хотите сказать, что закололи начальника полиции вилами и остались живы? И немцы вас не искали и не применили карательных мер к населению?

— Колоть штыком — это как на велосипеде кататься, когда научился, уже не забудешь, — не поведя глазом, ответил фотограф. — Я закопал тело в подвале и ушел в лес. Утром пришла Красная армия, и немцам стало не до него. Думаю, они до сих пор гадают, куда он делся. Приехал он один, уже пьяный, после очередного рейда против неблагонадежных, и всю ночь собирался пьянствовать и издеваться над старой размазней.

— Иван Дмитриевич, — отшатнулся от фотографа Костиков. — Тело начальника полиции Корсуна лежит у вас в подвале и вы готовы это доказать?

— А что тут странного? — удивился фотограф. — Конечно, лежит, могилу я ему заранее выкопал. Место я вам покажу, лопата в сарае.

— Так, — остановил фотографа Костиков и повернулся к Ватагину: — Коля, ты остаешься здесь, глаз с него не спускай, в подвал не ходи. Я к нашим. До моего возвращения никого не впускай. Будут рваться, задерживай.