Книга Кровавый гороскоп, страница 126 – Эш Бишоп

– К тому времени я перестал быть детективом, Бобби. Я стал нянькой. Разве ты не заметил, как мы работали на месте преступления? Последние три года жизни я только и делал, что ждал приезда парней в резиновых перчатках, с пакетиками и микроскопами. Их отдел постоянно рос, а все остальные – сокращались. В ту первую ночь в Клермонте Лапейр получила повышение в убойный отдел, но радоваться вместе с ней я не мог. Она так стремилась стать детективом, а профессия вымерла. Мы лишь обносим лентой место преступления и ждем ученых. Присяжным теперь нужны улики, которые не видны глазу. Никого больше не волнует, отвел ли подозреваемый взгляд, нашел ли ты едва заметную нестыковку в его мотиве или алиби. Улики микроскопичны. Жучки. Фолликулы волос. Глаза у меня уже старые, Бобби, да и мозги тоже. Не могу делать ту же работу, что технари и ученые. Лапейр повысили до менеджера печатных машинок.

– Когда я устроился в «Реджистер», Майло мне то же самое говорил о журналистике. А Аббатиста – о боге.

– Газеты скоро вымрут вслед за детективами.

– Вероятно. Но, может, двигаться стоит не только вперед, – Бобби взглянул на поджарых загорелых мальчишек, которые плескались в океане, а потом поднял правую ногу, спасаясь от набежавшей волны. – И мне кажется, ты очень скоро пожалеешь, что детективы еще не вымерли. Трое из них прямо сейчас у тебя на хвосте. Накамура и Пирс нашли зацепку в Акапулько. А вот детектив-лейтенант Тереза Лапейр подобралась гораздо ближе. Она в тридцати милях на восток отсюда, в Туксии.

– Ты сказал, детектив-лейтенант?

– Да Лапейр скоро весь завод печатных машинок к рукам приберет. Месяц в больнице позволил начальникам ее заметить. И статья моя не повредила. Но за шестипроцентное повышение оклада она дорого заплатила. Потеряла почку, восемнадцать часов провела под скальпелем. Из живота и ног у нее достали три пули. Будь рядом ее напарник, предупреди он ее, что не стоит доверять людям Аббатисты…

Шарик вины в мозгу у Лесли начал разбухать. Ему хотелось, чтобы Бобби Фриндли ушел. Но одна вещь по-прежнему не давала покоя.

– А кто отправил Накамуру с Пирсом в Акапулько? Меня там никогда не было.

– Я. Не хотел, чтобы перехватили мою сенсацию.

– Так ты сюда за статьей приехал? Последний штрих к истории, вынесшей тебя на гребень славы? Может, ну его? Я нашел себе новую жизнь, получше прежней. И нашел в себе человека, получше прежнего.

– А как насчет «нашел четверть миллиона долларов»?

– Ну, Бобби, брось. Забудь, что видел меня.

– За последние полгода я повстречал троих людей, которые олицетворяли для меня фигуру отца. Один из них мертв. У второго не двигается правая часть лица. А третий здесь, на пляже. Помнишь, что он сказал мне перед тем, как почти бесследно исчезнуть?

Лесли не ответил. Он подтянул к себе ветку с каймито и сорвал еще один плод. Потом похлопал Бобби по плечу и зашагал вдоль грунтовой дороги по направлению к небольшой кучке хижин и лачужек, которую местные называли «Манунтел». Он скажет «до свидания» Ана-Клаудии. Предупредит Мойсеса с его травкой в горшочках, что скоро в маленький поселок в окрестностях Оахаки нагрянут полицейские и толпы журналистов. А сам Лесли заберет свой скудный скарб и отправится на юг. Он слышал, в Коста-Рике совсем неплохо.

Дойдя почти до конца пляжа, Лесли напоследок обернулся и увидел, что Бобби Фриндли сидит на прежнем месте. Волны, ведомые незримой гравитацией луны, разбиваются о камень прямо у него под ногами, а затем откатываются назад в синеву океана. И тогда Лесли вспомнил ответ на последний вопрос. «Я сказал ему писать все, от начала и до конца. Похоже, именно это он и хочет сделать».

Когда Лесли забрался на холм, Бобби встал со своего каменного кресла и, улыбнувшись, помахал на прощание. В его улыбке не было ни тени обиды.