Ветер срывает слова.
Я стою, пока пальцы не немеют от холода. Потом возвращаюсь к костру.
Ржавый смотрит на меня – не спрашивает, не говорит. Просто кивает.
– Утром всё подтвердят, – произносит он. – И ты должен сообщить. Сам.
Я понимаю.
Я единственный, кто может.
Аня Перепелкина
Утро пахнет пылью и тишиной.
Воздух в квартире неподвижный, как перед грозой – ни ветерка, ни звука.
Даже город за окнами будто говорит шёпотом.
Я не спала.
Просто лежала, глядя в потолок, пока свет не окрасил стены серым.
Теперь сижу на кухне, чашка давно остыла, ложка лежит рядом.
Телефон – на расстоянии вытянутой руки.
Каждые несколько минут я всё равно смотрю на него, будто взглядом можно заставить экран загореться.
Но он молчит.
И чем дольше длится это молчание, тем сильнее кажется, что вместе с ним замер и весь остальной мир.
Звонок раздаётся так внезапно, что я вздрагиваю, чуть не роняя чашку.
Телефон вибрирует на столе, дрожит, как будто живой.
На экране – Сергей.
Я застываю.
Не знаю, чего жду от этого звонка, но точно не спокойствия.
Поднимаю трубку медленно, словно касаюсь чего-то горячего.
– Алло.
– Аня? – его голос низкий, хриплый, будто он не спал сутки.
– Да.
Пауза. В ней что-то тяжёлое, тянущее вниз.
– Я сейчас не в Москве, – говорит он.
Сердце делает глухой удар.
– Где ты? – спрашиваю, хотя уже знаю ответ.
– В Казахстане.
Слово падает, как камень в воду.
Гулко. Без всплеска.
– Нашли машину, – продолжает он. – В горах.
Я закрываю глаза. Пальцы белеют от напряжения.
– И?..
Он молчит слишком долго.
Потом тихо, почти шёпотом:
– Он был в ней.
Воздух вылетает из лёгких – будто меня ударили.
Шум в ушах заглушает всё, даже его дыхание в трубке.
Слова есть, но они не складываются в смысл.
– Ты… уверен? – спрашиваю я наконец, едва слышно.
– Они нашли обломки. Машина сорвалась с трассы, – говорит он ровно, без пауз, будто читает отчёт. – Взрыв. Сгорело всё.
– А тело?..
Он не отвечает сразу.
Только выдыхает.
– Практически ничего не осталось. Но вещи совпадают. Это он.
Я не слышу себя, когда говорю:
– Нет.
Слово выходит тихо, безжизненно, как треснувший звук.
– Аня…
– Нет, – повторяю. – Нет.
Телефон скользит из пальцев, я едва успеваю подхватить.
Мир качается – то ли от жара, то ли от пустоты внутри.
– Я приеду, – наконец говорит он глухо, будто через зубы. – Как только смогу. Мне нужно оформить документы, связаться с посольством, дождаться отчета.
– Когда? – спрашиваю я, и голос мой чужой, севший.
– Завтра… может, послезавтра. Я позвоню, как только будет ясно.
Он замолкает. Несколько секунд слышно только, как гудит связь – дальняя, будто через океан.
– Аня, – добавляет он тихо. – Держись.
Я не отвечаю. Не могу.
Телефон падает на стол, экран гаснет.
В квартире становится слишком тихо.
Даже часы будто перестали идти.
Я не плачу.
Слёзы были бы легче.
А это – не боль, это пустота.
Словно внутри выжгли всё, оставив только холодный пепел.
Не знаю, сколько я сижу так – минуту или час.
Телефон лежит на столе, экран погас, а вместе с ним будто потух и весь мир.
За окном шумит улица: сигналят машины, где-то лает собака, кто-то смеётся.
Жизнь продолжается.
Только не во мне.
Я поднимаюсь механически, будто тело само вспоминает, как двигаться.
Наливаю воду, она переливается через край стакана, капает на пол – я не вытираю.
Пью, не чувствуя вкуса.
