Книга Запретная месть, страница 161 – Аймэ Уильямс

— Кто-то же должен был сбивать с тебя спесь, — парировал я.

Мы погрузились в неловкое молчание, наблюдая, как Елена осторожно передает Стеллу Белле. Моментказался хрупким, словно одно неверное слово могло разрушить всё, что мы построили этой ночью.

— Она красавица, — наконец произнес Маттео охрипшим голосом. — Похожа на Елену.

Я с облегчением выдохнул.

— Слава богу. Не думаю, что я бы вынес сходство с Энтони Калабрезе в женском обличье.

— Она в любом случае симпатичнее тебя, — его губы дрогнули.

Я уставился на него в недоумении.

— Это всё, что ты смог придумать? Тебе сколько лет? Двенадцать? Господи, Маттео, тебе лечиться надо.

Наша перепалка теперь казалась странной, словно мы надели старое пальто, которое стало мало. Мы уже не были теми, кем прежде — до изгнания, до Елены, до того, как дети изменили всё.

Я наблюдал за тем, как Белла баюкала Стеллу; мои защитные инстинкты боролись с неоспоримой правильностью этого момента. Она наклонилась, с нежной улыбкой изучая черты моей дочери.

— Добро пожаловать в семью, малышка, — тихо сказала она, а затем посмотрела на меня: — Вы оба.

Эти слова ударили по мне сильнее любой пули. Признание со стороны семьи, которую я когда-то пытался уничтожить, значило больше, чем я мог осознать. Рядом со мной Маттео подошел проверить близнецов; его движения были уверенными и привычными, когда он поправлял их одеяла. Я вспомнил насмешливый голос Джузеппе: «Дети делают тебя слабым. Семья делает тебя уязвимым».

Но видя брата с детьми, видя, как естественно он вжился в роль отца вопреки яду Джузеппе, я понял, как сильно ошибался наш старик. Маттео не стал мягким — он никогда им не был. Он стал сильнее, обретя цель за властью и контролем.

— Никогда не думал, что будет так, — негромко произнес Маттео, не глядя на меня. — Ты, я и наши дети — все вместе.

— Да. — Я откашлялся. — Видимо, мы оба научились парочке новых вещей.

— Вроде того, чтобы не пытаться тут же убить друг друга? — фыркнул он.

— Маленькими шажками, брат. — Слово «брат» непривычно соскользнуло с языка — не ощущалось неправильным, просто давно не практиковалось. — У нас есть время.

Глядя на Елену и нашу дочь, на Беллу с близнецами, на брата, который предпочел семью традициям, я наконец понял, что такое истинная власть. Она не в крови, не в территориях и не в железном контроле. Она в любви. В семье. В том, чтобы стать лучше той тьмы, что тебя породила.

Джузеппе учил нас, что сила рождаетсяиз того, что ты готов разрушить. Но он ошибался в этом, как и во многом другом. Настоящая сила — в том, что ты выбираешь защищать, в семье, которую строишь сам, а не в империи, которую получаешь в наследство.

И видя свою дочь на руках невестки, видя заботу брата о своих детях, я знал: мы все выбрали нечто более мощное, чем традиции.

Мы выбрали любовь.

ЕЛЕНА

Часовня ДеЛука была всё так же прекрасна, как я её помнила — всё то же изящество старого света и тщательно выверенная мощь. Полуденный свет струился сквозь витражи, отбрасывая яркие, словно самоцветы, тени на мраморные полы, видевшие поколения семейных церемоний.

Но на этот раз я шла по этим священным залам с иной целью: Стелла мирно спала у меня на руках, пока я проверяла последние приготовления к крестинам.

В свои четыре месяца наша дочь была воплощением ангельского совершенства. Тёмные ресницы веером лежали на пухлых щечках, ротик был слегка приоткрыт во сне. Глаза и нос ей достались от меня, но в линии челюсти угадывался Калабрезе — хотя, когда Марио смотрел на неё, я видела лишь любовь и ни следа тех сомнений, что могли нас разлучить. Её волосы превратились в мягкие тёмные кудряшки, не поддающиеся укрощению; из-за этой черты Марио шутил, что она унаследовала его упрямый нрав, пусть и не его гены.