Книга Я выбираю развод, страница 74 – Аврора Сазонова

В висках шумит, кровь приливает к лицу, кожу словно обжигает изнутри.

— Не к подруге, — говорю спокойнее, чем ожидала от себя. — К себе. Впервые за много лет.

Саша хмурится, морщинка между бровями углубляется.

— Что это вообще значит, Юля? — в голосе раздражение и непонимание. — Что за загадки?

Отвожу взгляд на секунду, чтобы вдохнуть, собрать в одну кучку слова, которые крутились в голове всю ночь перед этой встречей. Всё тело как натянутая струна — малейшее неверное движение, и она лопнет, хлестнёт по живому.

— Послеродовая депрессия, — произношу медленно, отчётливо, смотря ему прямо в глаза, будто проверяю, попадут ли слова в цель. — Официальный диагноз. Врач. Лекарства. Терапия. Не обиделась, не истерю, а болею. Понимаешь?

Он опускает взгляд на секунду, как будто обдумывает сказанное. По лицу ничего не считываю. Привычная броня, годами отточенная на переговорах. Только пальцы на предплечьях впиваются сильнее.

— Хочешь сказать, — голос становится тише, более опасным, — Что твоё исчезновение это… лечение?

— Моё исчезновение, — делаю акцент, поднимая подбородок, — Это попытка не утонуть окончательно. Попытка признать, что я не железная. Что не справляюсь. Что если бы осталась там, дома, еще немного, то случилось бы что-то очень плохое. Для меня. Для Тимура. Для всех.

Саша резко выдыхает, последний аргумент задевает.

— Для Тимура, — повторяет он, будто пробует слово на вкус, и в глазах мелькает боль, быстрая, но настоящая. — Ты серьёзно считаешь, что для него лучше месяц без матери?

Сжимаюсь изнутри от этого удара. Вина вцепляется когтями в диафрагму, дергает вниз. Перехватывает дыхание.

Тимур шевелится, отстраняется чуть, заглядывает мне в лицо, трогает пальчиком мокрую щеку.

— Ма, плак? — спрашивает жалобно, с тем раздирающим простодушием, от которого хочется выть.

Силиться улыбнуться. Вытираю слёзы тыльной стороной ладони, целую его ладошку.

— Нет, солнышко, уже нет. Всё хорошо.

Ложу. Пока лгу. Но ради его спокойствия готова на это.

Поднимаю глаза на Сашу.

— Для него лучше живая мать, — произношу медленно, — Чем мать, котораяоднажды не встанет с кровати. Или… встанет и выйдет в окно.

Муж вздрагивает. Лицо бледнеет, как будто я врезала кулаком в живот. Взгляд соскальзывает на секунду куда-то мимо, в пустоту, будто там пытается найти опору.

— Не драматизируй, — выдавливает наконец, но звук получается глухим, как будто голос идет откуда-то из глубины грудной клетки, сквозь бетон.

— Это не драма, — качаю головой, чувствуя, как по спине проходят мурашки от собственных слов. — Это диагноз.

На секунду наша взаимная ненависть, обида, гордыня отступают в сторону. Остаются мы двое. Двое когда-то любимых друг друга людей, стоящих посреди детской площадки с нашими же генами на руках, и между нами слово, которого никто не хочет признавать: болезнь.

Вдыхает глубже, выпрямляется, взгляд снова обретает жёсткость.

— Хорошо, — говорит тихо. — Допустим. Допустим, я поверю. Но это не отменяет факта: ты ушла. Без разговора. Без попытки… — он запинается на этом слове, будто оно царапает горло изнутри, — без попытки объяснить. Бросила меня один на один с ребёнком, работой, домом.

В голосе сквозит не только злость, но и утомление. Год слышу только про его усталость, но впервые за долгое время замечаю её по-настоящему: осанка чуть согнулась, в форме плеч появилось что-то чужое — тяжесть.