Книга Миллиардер Скрудж по соседству, страница 13 – Оливия Хейл

— Это имеет смысл.

— Правда?

Она кивает.

— В статье, которую я только что прочитала, ты сказал, что раньше работал по девяносто часов в неделю. Не думаю, что это полезно для здоровья.

Я пожимаю плечами.

— В то время это было необходимо.

— Сколько у тебя сейчас? Шестьдесят? — в ее глазах пляшут искорки, на губах играет улыбка. — Пятьдесят?

— Я настаиваю на пятидесяти. Это более разумное число, да.

— Ты действительно работал раньше? Пока был… эм.

Ее взгляд опускается на мою грудь.

Улыбка становится шире.

— Да. Я часто провожу совещания, сидя на велотренажере. Почему бы и нет?

— Ну, я часто пишу в пижаме. Почти так же впечатляюще.

Я представляю Холли с распущенными волосами и в милой пижамке, сидящую перед ноутбуком.

— Определенно.

— Значит, ты не любишь Рождество, — говорит она, глядя на почти пустую коробку. — Адам, тогда зачем ты купил этот дом? Знаешь же, каким становится город.

Я стону.

— Тактическая ошибка с моей стороны.

— Будет только хуже. Осталось две недели до Рождества.

— Я знаю.

— Рождественская ярмарка в самом разгаре. Они уже устраивают прогулки на лошадях и в экипажах, мы с мамой вчера ходили на церемонию зажжения рождественской елки, там..

— Знаю, — говорю я, перебив ее монолог. — Придется придумать, как этого избежать.

Улыбка Холли становится кривой.

— Это лучшее время года.

— Самое напряженное, хаотичное, коммерциализированное время года.

— О, Адам. Нет.

Я снова пожимаю плечами.

— Мне не жаль.

— Но это самое лучшее, уютное, трогательное время.

Ее глаза серьезные, дразнящие и теплые, когда встречаются с моими. Как будто она видит меня, словно не оценивает и не обдумывает слова тщательно.

В ее взгляде нет осторожного планирования.

— Тогда придется показать это, — слышу я собственный голос.

— Я могу, — говорит она.

— Вечер пятницы. У тебя есть планы?

Она качает головой.

— Неа.

— Тогда Рождественская ярмарка. Посмотрим, сможешь ли переубедить меня.

Холли

— Думаю, ты предотвратила третью мировую войну, милая, — мама выглядывает из окна кухни на дом Данбаров, красные рождественские занавески раздвинуты. — Вот уж не знаю, как ты заставила его согласиться.

— Не уверена, что кто-то может заставить Адама согласиться на то, чего он не хочет делать, — говорю я. — Но пришлось сказать, что это более легкий путь.

— Умный человек, — кричит папа из гостиной. Он закидывает ноги на кофейный столик, пока мама в другой комнате. — Никто не хочет оказаться не на той стороне Мэйпл-Лейн, леди!

— Мы не такие уж и плохие, — протестует мама.

— Это не так, — говорю я. — Но не могу сказать то же самое о некоторых других. Марта — та ещё акула.

Мама смеется и опускает занавеску на место.

— Да ладно.

— Я не шучу.

Она никак это не комментирует. Вместо этого осматривают меня, останавливаясь на губах. Темно-красная помада.

— Ты куда-то идешь?

— Просто прогуляться, — я прохожу мимо нее на кухню и тянусь за домашним имбирным печеньем. — Рождественская ярмарка, помнишь?

— Разве ты не ходила с Фэллон чуть раньше на этой неделе?

— Да, но иду с Адамом.

Мама издает протяжный звук «ох», и я качаю головой.

— Не надо.

— Так вот почему он согласился развесить рождественские гирлянды.

— Мама, — протестую я. — Он миллиардер, который по какой-то причине решил спрятаться в Фэрхилле на несколько месяцев. Никто не знает, почему Адам купил старый дом, но всем известно, что не собирается оставаться. Он больше не наш.