Книга Редкий цветок для Дикого, страница 39 – Лина Мак

Герман подходит почти вплотную, чуть склоняя голову. Света от луны хватает, чтобы рассмотреть тёмные круги под глазами, а нос улавливает лёгкие нотки алкоголя. И от этого становится ещё страшнее.

— Не бойся меня, прошу тебя, — хрипит он. — Прошу тебя, — ещё тише добавляет Гера и, медленно подняв руку, подносит её к моему лицу, но не дотрагивается.

Смотрит мне в глаза, будто спрашивает, можно или нет. А я даже шевельнуться боюсь. Но внутри меня поднимается не панический страх от его прикосновения, а желание вспомнить, как это было когда-то.

Мы смотрим друг на друга, будто даже не дышим. И никто не делает последнее разделяющее движение.

Я не знаю, что Гера замечает в моих глазах, да и можно ли что-то заметить, когда в комнате почти темно, но он делает это последнее движение и нежно проводит костяшками пальцев по щеке.

По телу запускаются табуны мурашек, а в голове будто фейерверк взрывается. Почти как раньше, только у этих мурашек добавились отголоски боли.

Сколько могло быть в нашей жизни прекрасного, нежного, самого дорого, что можно было хранить в своём сердце, вместо той непроглядной тьмы и боли, которая съедала меня ночами. Особенно в самом начале.

От этого понимания на глаза наворачиваются слёзы. И только я хочу оттолкнуть от себя Германа, как он со стоном прижимает меня к себе, сжимая со всей силы, и мой всхлиптонет у него на груди.

— Прости меня, — слышу его надрывающийся голос над ухом. — Прости! Что же я наделал? Я готов всё что угодно сделать ради тебя, ради вас. Не смогу только отпустить.

Его руки гладят меня по спине, а я тихо плачу.

— Я сейчас, как никогда раньше, понял фразу: только смерть разлучит нас, — его слова как разряд тока проходят сквозь меня.

— Прошу тебя, — всхлипываю.

— Не плачь, моя хорошая, — Гера аккуратно поднимает мою голову за подбородок. — Я не заслуживаю даже слезинки твоей.

Его пальцы проходятся по щекам, стирая дорожки слёз.

— Гера, прекрати это говорить, — всхлипываю.

— Ты не дрожишь, — его голос садится.

Не совсем понимаю, о чём он говорит, но как только его губы накрывают мои, я не отталкиваю его. Хотя одна часть меня прямо вопит, чтобы прекратила всё. А вот вторая… Я ждала этого момента. Ждала все эти три дня, что Германа не было.

— Ты самая невероятная, — Герман шепчет мне прямо в губы, а я не хочу останавливаться.

Если остановиться, я больше не смогу себя пересилить.

— Люблю тебя, — срывается с его губ, и снова поцелуй. — Люблю вас больше жизни.

«Устал как собака», — так любил говорить дед, но всегда улыбался после этих слов. Его усталость чаще всего была какой-то другой, не такой, как у меня сейчас. Но даже чувствуя лёгкую боль в мышцах от перенапряжения, туман в голове и слабость, я тоже счастлив.

За окно собирается рассвет. Я забыл, когда последний раз останавливался и думал о чём-то, кроме своих проблем и желаний. Но именно сейчас я понимаю, что, насколько бы я ни был богат, внутри я самый настоящий нищий.

Утренний свет из окна начинает переливаться в волосах Цветика, а я как пёс, истекающий слюной, смотрю на эту картину и не могу насмотреться.

А ещё я обнимаю самую желанную и дорогую женщину в своей жизни. Вдыхаю её запах, держу её в своих руках и боюсь отпустить. Никогда не думал, что превращусь в тряпку. Но для неё я готов быть не только тряпкой, хотя что-то мне подсказывает: если я начну так поступать, она не поймёт.