Книга Минутку, пожалуйста, страница 89 – Эми Доуз

— А что потом? — огрызается она, стискивая пальцами спинку деревянного стула. — Я съеду, когда ребенку исполнится месяц? Год? Когда орешек пойдет в детский сад?

— Почему мы должны выяснять это сейчас? — Я встаю и засовываю руки в карманы, чувствуя, как сжимается грудь.

Она скрещивает руки на груди и сердито смотрит на меня.

— Может, потому, что сегодня я поняла, что еще многого о тебе не знаю.

— Чего, например? — уточняю я, раздраженный тем, что она снова поднимает эту тему, потому что думал, мы уже ее миновали. Я изо всех сил старался открыться ей, насколько это возможно, чтобы она чувствовала себя в безопасности рядом со мной. Чего ей еще, блядь, надо?

— Что, черт возьми, случилось в Балтиморе? — спрашивает она, со свирепым взглядом обходя стол и направляясь ко мне — босая, беременная и душераздирающе красивая.

Я напрягаюсь от внезапной смены темы.

— Ничего, — ворчу я и, развернувшись, иду на кухню за стаканом воды.

Она мягко ступает по деревянному полу следом за мной.

— Не похоже на ничего.

Я достаю из буфета стакан и приставляю его к кулеру на холодильнике.

— Тебя это не касается, Линси. Все в прошлом.

— Джош, — умоляюще говорит она, хватая меня за руку, чтобы привлечь внимание. — Твоя мама смотрелана меня так, словно я ангел, спустившийся с небес и вернувший ее сына из мертвых. Что такого, черт возьми, произошло в Балтиморе, что она так себя вела? Что ты вообще делал в Балтиморе?

— Ничего. — Я отстраняюсь от ее прикосновения, прижимаясь спиной к кухонному столу. — Просто работал, ясно? Работал.

Она удивленно вскидывает голову.

— Не знала, что ты работал где-то еще, кроме Боулдера. Как долго ты пробыл в Балтиморе?

— Какое-то время. — Закрыв глаза, делаю большой глоток воды и добавляю: — Я учился в медицинской школе Джона Хопкинса и в итоге остался там.

Она скрещивает руки на груди и хмуро смотрит на меня.

— Там ты тоже работал врачом скорой помощи?

Я тяжело вздыхаю, чертовски раздраженный непрекращающимися расспросами.

— Нет.

— Тогда кем? — не унимается она, пригвоздив меня выжидающим взглядом. — Джош, чем ты занимался в Балтиморе?

Я сглатываю комок в горле, готовясь сбросить на нее бомбу.

— Я был детским онкологом.

Она открывает рот и быстро моргает.

— Подожди... что?

Я передвигаюсь, прислоняясь к стойке.

— После окончания медицинской школы я остался интерном в детской клинике Джона Хопкинса. Закончил там ординатуру вместе со своими коллегами и работал лечащим врачом, перед тем как пару лет назад вернуться в Боулдер.

— Ты лечил детей? — спрашивает она, и ее лицо искажается.

— Да. — Я тяжело вздыхаю.

Она недоверчиво качает головой.

— Но ты же ненавидишь детей.

Я закрываю глаза и щиплю себя за переносицу.

— Я не хочу вспоминать все это, Джонс.

— Хреново для тебя, черт побери. — Она встает передо мной, карие глаза полны огня, и спрашивает: — Как ты мог специализироваться в педиатрии, когда ясно дал мне понять, что не любишь детей?

— Я не всегда был таким, — рычу я, а потом вздрагиваю, потому что сказал слишком много.

— В тот вечер, когда мы встретились в баре, ты наговорил мне все эти вещи о детях из-за своего прошлого в Балтиморе? О том, что люди безумны, если хотят детей? — спрашивает она, облизывая губы и откидывая волосы с лица. — Ты боишься, что у тебя может родиться ребенок с раком?