Книга Дочь для миллионера. Подари мне счастье, страница 80 – Алекса Гранд

– Нет.

– Он может играть?

– Да.

– Тогда без вариантов, – высекает Вепрев бескомпромиссно и немного смягчается, объясняя мне, как несмышленому ребенку. – Ты пойми, Данька – важная часть игровой схемы. К тому же, он лидер команды. Ну никак без него. Никак.

– Его ведь намеренно пытаются вести его из строя, Константин Денисович. Даже такому дилетанту, как мне, это заметно.

– И что? – недоуменно жмет плечами главный тренер и продолжает смотреть на меня покровительственно. – Его на каждом матче жестко прессингуют. Потому что он лучший бомбардир сезона. На него все по-особенному настраиваются. Справлялся же как-то раньше. В общем, не дрейфь, Эва. Беги на поле, ты нам нужна там с холодной головой и горячим сердцем.

Я проглатываю слова, которые совсем меня не успокаивают, киваю обреченно и занимаю место между Игорем и Надеждой. Кусаю губы и невольно считаю удары сорвавшегося с цепи пульса.

Сказывается адреналин. Количество практически достигает сотки.

Я никогда не переживала так сильно, но сегодня бью все мыслимые и немыслимые рекорды. Пространство размывается в неясное пятно, игроки превращаются в плохо различимые силуэты, и мне очень непросто оставаться в фокусе.

Поначалу все складывается довольно неплохо. Данил не прячется за спинами у одноклубников, раз за разом создает голевые моменты и реализует один, увеличивая счет. Только вот тревога, поселившаяся у меняза грудиной и отравившая нутро, стремительно растет.

Пас. Перевод на левый фланг. Откат в оборону. Контратака. И жутчайший удар, который делит происходящее на до и после. Багров сталкивается с соперником, больше напоминающим культуриста, чем футболиста, падает на газон.

И я падаю вместе с ним в пропасть из паники и отчаяния.

Ступни сами отталкиваются от поверхности и несут меня вперед. Я готова поспорить, что даже в лучшие годы в школе не преодолевала так быстро стометровку.

Сердце грохочет где-то в горле. Пальцы дико трясутся. И только Богу известно, каким чудом я умудряюсь сконцентрироваться и бегло осмотреть Данила. По тому, как рвано и часто он дышит, по тому, как горбится и переносит вес на одну сторону, я понимаю – повреждены ребра.

– Твою ж мать! – выдаю серию матов, недостойных леди, и сухо бросаю через плечо. – Промедол. Бинты. Живо!

Я делаю свою работу отстраненно, хоть нервы и натянуты, словно дребезжащие струны. Проклинаю Казакова и игрока-убийцу под номером двенадцать. И на негнущихся ногах сопровождаю носилки с Багровым до кромки поля.

Все мое существо рвется прочь со стадиона – к карете скорой помощи, но я осекаю себя. Игра еще не окончена, я не могу покинуть арену. Я должна остаться до конца.

По моим щекам текут слезы, размазывается тушь, но я не замечаю такие мелочи. Пристально слежу за матчем, испытываю странное удовлетворение, когда противнику в отсутствие Данила удается затолкать в наши ворота мяч. И не испытываю ни капли сочувствия к Глебу, которого на восьмидесятой минуте сносят неумелым подкатом.

– Карма – та еще сука, правда? – я негромко интересуюсь, пока Казаков катается по траве, и внимательно его осматриваю. Как осматривала бы любого другого футболиста. – Кончай ломать комедию. С твоим голеностопом все в порядке. Это даже ушибом не назовешь.

Я выношу вердикт, поднимаюсь и круто разворачиваюсь на пятках, не собираясь участвовать в дешевом спектакле. Осуждающий взгляд врезается мне между лопаток, но я настойчиво двигаюсь к своему квадрату и скупо рапортую Вепреву.