Книга Дочь для миллионера. Подари мне счастье, страница 68 – Алекса Гранд

– Эй, ты, Казаков! Полегче, – цепляю я энтузиаста, но он не тушуется. Кривит губы в самодовольной ухмылке и равнодушно ведет плечами.

– А что случилось? В Москве не привыкли фигачить на скоростях?

Парень косится на меня с легко читаемым неприятием, а я не могу понять природу его злобы. Я не пытался грубо его осадить, сделал нормальное замечание, что не так?

– В Москве привыкли играть в разумный футбол, а не в контактное регби.

На этом наша перепалка глохнет. Вепрев свистит, и мы возвращаемся на места. Только уже через пару розыгрышей я оказываюсь на газоне. Глеб сносит меня с ног, как какой-то таран и вскидывает ладони в извиняющемся жесте.

Хотя меня не покидает уверенность, что он нарушил правила специально.

В районе ключицы полыхает острая боль. Немеет правый бок. Перед глазами мерцают звезды.

– Казак, ты че, охренел? – вскидывается обычно мирный Платонов.

– Данил, ты как в порядке? – наклоняется ко мне Руднев и помогает подняться.

– Нормально.

Трясу я башкой, пытаясь вернуть размазанному фокусу резкость, пробегаюсь пальцами по ноющим точкам и с разочарованием отмечаю, что неприятные ощущения не отступают.

Паршиво.

– Что за бои без правил вы тут устроили?

Вепрев подлетает к нам злющий, как черт, разве что не рычит. Несколько раз шумно выдыхает. Препарирует новенького тяжелым взглядом.

– Казаков, это еще что за дзюдо? Тебя сюда взяли, чтобы ты сопернику мячи заколачивал, а не одноклубников калечил.

– Извините, тренер. Перестарался.

– Перестарался он. Марш на банку! Остынь.

Отмахиваясь от дальнейших оправданий, Константин Денисович поворачивается ко мне всем корпусом и в считанныесекунды определяет мое состояние.

– Хреново, да, Багров? Дуй к нашим медикам, пусть Сашка тебя посмотрит.

Сегодня меня больше не допускают к тренировке. Баранов ощупывает все мои суставы с осторожностью, снимает колющую боль и выносит обнадеживающий вердикт.

– Неприятно, но не смертельно. Вывиха нет. Несколько дней надо поберечься. Скоро будешь, как новенький. Каждое утро ко мне на прием.

– Ладно.

Я соглашаюсь, радуясь, что не выпал из обоймы надолго. А вечером после того, как мы укладываем Ксюшу, опускаюсь на диван рядом с Эвой и заключаю в ладони ее лицо.

– Ты какая-то задумчивая. Что-то случилось?

– Нет. Да. Мне нужно кое-что тебе сказать.

С подобных фраз обычно начинаются сложные разговоры. Поэтому я внутренне подбираюсь, очерчиваю подушечками пальцев Эвины скулы и замираю, запуская обратный отсчет.

Три. Два. Один.

– Говори.

– Это по поводу новенького, Казакова.

– Ты работала с ним в Сочи?

– Не только. У нас с Глебом был роман.

Эва

Воздух между нами с Багровым промерзает. Как будто нас переносит в другое время года, швыряет в центр огромного ледника. Кажется, что у меня все покрывается инеем – брови, ресницы, и даже внутренности.

Мы одновременно оказываемся и очень близко, и невыносимо далеко.

На миг между нами пролегает незримая граница. Вырастает невидимый, но прочный барьер. От наличия которого мне моментально становится неуютно.

Хочется повернуть время вспять, и трусливо умолчать о знакомстве с Казаковым. Но какой в этом смысл, если правда рано или поздно выплывет наружу?

Проиграв в голове с десяток сценариев и не остановившись ни на одном, я тоненько выдыхаю и первой разламываю неловкую тишину.