Книга Буря, страница 44 – Зина Кузнецова

– Чей?

Костя Кириллов, пловец, кивнул в сторону Заиры, покрытой девочки-мусульманки, и пошутил, что если портфель ее, то надо вызывать МЧС, чтобы они проверили его на бомбу. Все похихикали. Я посмотрела на Заиру. Она улыбнулась для вида и сразу же отвернулась. Плечи ее опустились. Я даже представить не могла, как это больно, когда за одну только веру в твою сторону могут отпускать такие шпильки.

Я стояла и не знала, как быть. Внутри от возмущениявсе кипело. Ясно было только одно: если промолчу, то предам все, что знаю о себе и о жизни, и тогда не останется ничего хорошего во мне, за что можно было бы зацепиться.

– Ты думай, что говоришь! – чувствуя, как потеют ладони от страха, сказала я.

Костя нашел меня глазами:

– А что такого? Я и про тебя могу сказать, что на твоих щеках вместо подушек спать можно. На правду не обижаются.

«Что я могу ему сделать? Как постоять за себя и Заиру? Неужели у меня правда такие пухлые щеки? Если бы здесь был Петя, он бы заступился», – пронеслись в голове мысли одна за другой.

Петя в тот день болел и остался дома.

Вдруг к Косте подошел Марк, встал так близко-близко, что их лбы почти коснулись, и тихо, но очень внушительно сказал:

– Из-за религии, национальности и внешности издеваться – это днище полное, Костян.

Тот стушевался, и инцидент был забыт, а Марк стал для меня уже другим. Теперь, когда мы виделись, я не могла называть его про себя клоуном. И хотя поведение его почти не изменилось, чувство глубокого и искреннего уважения к нему крепло во мне день ото дня.

А тем временем наступил март. Огромные сугробы снега по-прежнему возвышались над нами, но в воздухе уже чувствовалась весна, припекало солнце. Я надевала солнцезащитные очки и блаженно улыбалась каждый раз, когда открывала дверь подъезда и видела, как все вокруг оживает, сбрасывая с себя оковы зимы и тяжести.

Одиннадцатиклассники начали шептаться о выпускном. За нашим столом во время обеда девочки восторженно болтали о фасонах платьев, о ткани и о выборе ателье. Иногда я присоединялась к ним в этих разговорах, но очень быстро мои мысли улетали от выпускного к тому, что будет после, – ко взрослой жизни. От необходимости решать что-то важное, что определит мое будущее, плечи холодели, я уносила свой поднос и старалась отвлечься на суету в коридорах.

Дисциплина в школе заметно ослабла. Старшеклассники уже не боялись гнева учителей, а выпускники осознавали свою безнаказанность.

Мы почти все прогуливали. Я – чтобы поснимать, а другие ребята – чтобы получше подготовиться к занятию с репетитором или поспать подольше перед подготовкой к экзамену. Но руководство школы причины пропусков не волновали, из-за чего дружным строем мы почти каждую неделю ходили в актовый зал, где директор и каждый завуч старались проявить некий авторитет, который, как они думали, еще имели в наших глазах. Но это было бессмысленно. Чем школа могла напугать тех, кто боялся того, что будет после нее? Да если бы грозный завуч был нашим самым больши́м кошмаром – какое бы это было счастье!

Однажды мы с девочками сидели в раздевалке, прогуливая физкультуру. Вошел Марк, взял свою куртку и вышел.

– Он на уроках вообще не бывает, – проговорила я, уставившись ему в спину.

– Слушай, – сказала болтушка Милена, – у него мать не для того замуж за богатого старика выходила, чтобы нашему Марику пришлось упахиваться в институте и горбатиться на работе. У него все схвачено. Кстати, видела ее? Мать его? Она приходила недавно, помнишь, мы пришли на урок, а нас классная попросила в коридоре подождать. Она еще с блондинкой болтала, помнишь? Вот, это она была, мама его. Дешево выглядит, правда? Я чуть от смеха не упала, когда увидела ее белые колготки и юбку эту джинсовую короткую. А кудри видела? Такая химия…